Вернуться на творчество Афанасьевой Анны

Творчество школьников гимназии

Гимназия №1514(52)

Гость.

--Здравствуй,--она подбежала и чмокнула меня в щёку,--куда мы пойдём сегодня?
     Меня не переставало удивлять, что опоздав на два, а иногда на три часа, она вела себя так, словно ничего и не произошло и мы встретились в назначенное время, словно она и не сомневалась, что я ещё буду ждать и обрадуюсь тому, что она всё-таки появилась… И почему у всех женщин уходит столько времени на то, чтобы привести себя в порядок? Казалось бы—ну причесаться, ну накрасить губы, подвести глаза, попудриться, если уж без этого никак нельзя—почему же на это у них уходят часы? Нет, конечно, приятно видеть её такой красивой, такой торжественной и желающей понравиться, но всё же…
--Вася, ну чего ты? Ну, куда же мы пойдём?
--А что бы ты хотела?
--Не знаю…Может быть, в кафе-мороженое?
     Наверное, это было самое любимое её место на всей планете: никуда она так не рвалась, нигде не вела себя так непринуждённо и естественно, нигде, в конце концов, не проводила столько времени… Иногда, сидя с ней за одним столиком, прямо напротив полуосвещённого овала её лица, я чувствовал, что отхожу на второй план; что эти цветные прохладные и влажные шарики в её стеклянной вазочке, эта маленькая ложечка, тихая музыка, картины на стенах, пёстрые салфетки, что они становятся важнее меня, буквально вытесняют, и я даже чувствую себя неуютно, как будто лишний… А она молчит, иногда мягко и медленно поднимает на меня нежно-карие глаза, облизывает губы и улыбается… и сразу становится мне спокойно и легко… Потом она снова смотрит в вазочку, на  стены, на салфетки…и всё повторяется снова, становясь почти невыносимым…
--А почему бы нам не сходить в кино? Ты ведь там давно не была, верно?
     Видно, что она немного расстроена… Впрочем,..
--Давай! А на что?
--Пойдём, посмотрим…
     И мы идём по улице. Я вижу, как обращают на неё внимание мужчины, с каким интересом или даже вожделением смотрят они на её неприкрытые ноги, лёгкое летнее платье, длинные светлые волосы, ласкаемые ветром, и охватывает меня чувство гордости, что вот я иду рядом с ней, и ни на кого не обращает она внимания, словно мы одни и больше не нужно ничего...и вся она какая-то восторженная, неуловимая, радостная. И это, наверное, именно то, что так меня к ней влечёт и не даёт покоя, вдохновляет и восхищает, и разрешает любоваться собой...

     Этого дня я ждала целую неделю. Я понимаю, что он занят, что он работает, что у него злой начальник и дырявые карманы и что он тысячу раз прав во всём, что делает, но всё равно, разве нельзя было бы выбирать хотя бы два раза в неделю? Я же не прошу водить меня куда-то каждый раз—мне достаточно видеть его взгляд и улыбку, чувствовать его присутствие и знать, что он рад тому, что мы есть друг у друга не меньше, чем я… Он такой странный и непредсказуемый. Мне нравится в нём почти всё, хотя, пожалуй, он слишком ко мне снисходителен—может, просто боится сказать что-то не так? Вот и сегодня я опять опоздала, а он даже и не сказал ничего, только очень оживились его глаза, когда выхватили меня из потока прочих лиц. Теперь перед нашими встречами он стал мыть голову и душиться одеколоном, надевать галстуки, выглаживать штаны и чистить ботинки—наверное, стал относиться ко мне серьёзней. И хотя не очень-то идёт ему этот представительный, немного строговатый вид, мне приятно, что он делает это для меня. Надо же—сегодня он даже пригласил меня в кино. Я никогда ничего от него не требовала, но он старался как-то развлечь меня. Неужели ещё не понял, что мне всё равно где, главное—быть с ним? Последние разы он водил меня в кафе-мороженое. Я знаю, что у него не очень хорошо с деньгами, но он об этом не говорит и никогда не экономит на мне. И когда мы сидим напротив друг друга в кафе и я прячу свою улыбку в липких фруктовых шариках, я чувствую его мягкий и глубокий взгляд, почти физически ощущаю его нежность и доброту. Вот мы идём сейчас, и он так осторожно, украдкой смотрит на мои губы и грудь. Мы идём очень близко друг другу, соприкасаясь рукавами и смотря по сторонам. Я не люблю, когда мне долго и пристально смотрят в глаза, словно хотят найти в них что-то такое, о чём молчат губы. Он так не делает, но всё же я стараюсь вести себя свободно и беспечно, потому что сейчас в моих глазах можно прочитать очень много того, чего пока не могу ещё произнести. Он улыбается и не сводит с меня глаз… Мы молчим. И в этой тишине двух сердец есть все необходимые слова, которые мы оба слышим…

     Странно, за такой недолгий срок нашего знакомства она стала мне так близка… У нас большая разница в возрасте и я не всегда знаю, как вести себя с ней.  Обычно она чувствует это и помогает мне. Я хочу, чтобы отношения наши были простыми, без излишних размышлений и догадок—такие, как они сейчас. Живём себе каждый своей жизнью—и я ведь почти не знаю, какая она, когда нет меня с ней, да и я совсем не такой, каким становлюсь в её присутствии, но мне кажется, что в эти минуты я лучше, чище, моложе…
--Ну, и что мы теперь будем делать?—её глаза задорно заблестели, словно торжественно говоря: ну вот, теперь-то уж точно придётся идти в кафе!
     Билеты были только на 23:00, а в десять она уже должна была быть дома…
--Что ж,--сказал я, тяжело вздохнув,--пошли за мороженным. Видно, это судьба.
     Она задумчиво посмотрела на меня, словно не услышала, прищурилась и произнесла нерешительно, словно боясь того, что я откажу, и упрашивая не делать этого:
--А пойдём ко мне, а? Мама придёт только через два часа, а ты успеешь посмотреть на то, как мы живём. Тебе ведь это интересно, правда?
     Это было совершенно неожиданно и я даже и не знал, как отреагировать: в душе сразу засуетились различные чувства. Наконец-то она пригласила меня, значит, я всё-таки уже многое для неё значу. Да, мне очень интересно посмотреть на то, как и чем она живёт. Я уже много раз размышлял об этом, но спрашивать не хотелось—ждал, пока она сама что-нибудь расскажет. И она, действительно, иногда рассказывала о своих друзьях и впечатлениях от прочитанных книг и увиденных спектаклей, о своих обидах и ощущениях. И всё это было мне так близко, так понятно, словно я уже давно это знал… И вот теперь она приглашает меня к себе, в свой ещё только приоткрывающийся мне внутренний мир, который манит меня и волнует… Но идти к ней домой? Чувствовать себя гостем в её квартире—это было очень непривычно, странно, неудобно, смешно, в конце концов… Но её глаза выражали такое желание, а на лице застыло такое беспокойство, что отказать я её не смог:
--Что ж, пошли, если тебе так хочется.
--А ты сам хочешь?
--Конечно, ты же знаешь…

     Сегодня я впервые пригласила его к себе. Я уже давно хотела это сделать, ещё с первой нашей встречи, но не решалась—боялась, что откажется… Вот и сейчас, я чувствую, что волнуюсь—а вдруг ему не понравится у меня, вдруг он увидит в моей комнате что-то чуждое; вдруг она нашепчет ему что-то такое, чего  он ещё не знает и что оттолкнёт его от меня? Безусловно, это очень смелый, дерзкий шаг со стороны нас обоих. Но я хочу, я очень хочу, чтобы мы стали ближе, чтобы знали друг друга лучше и не боялись разочарований. Поэтому я даже не буду просить его подождать в коридоре, пока я заправлю постель, аккуратно разложу всё на столе и уберу лишнюю одежду—нет, пусть он видит всё таким, как есть на самом деле. Зачем маскировать? Ведь он же не тот гость, для которого надо стирать с полок пыль и мыть стёкла, чтобы у него осталось приятное впечатление,--нет, он родной мне человек, который идёт почти к себе домой, почти в свою квартиру с присущей ей повседневной энергетикой и обстановкой… Ведь также лучше. Господи, только бы он думал также…

     Я уже волнуюсь. Узнаю улицу. До её дома осталось ещё пол-остановки… Хорошо, что мы пошли пешком. Я так давно не был ни у кого в гостях, что забыл про все приличия. Мне не хочется играть и отдавать кому-то долг вежливости, даже ей… Мне хочется быть самим собой и быть при этом понятым и понятым правильно. Нет в мире ничего лучше естественности. Во она же, она естественна—она ведёт себя так, как  чувствует и не думает о том, как это выглядит и что об этом думают…Она ещё, конечно, не знает жизни, она не знает этот мир таким, каким его знаю я… У неё это ещё впереди. И всё же, хочется, чтобы она сохранила эту свою какую-то чистоту восприятия, искренность, непосредственность…
--Вот мы и пришли? Ты что, волнуешься? Перестань, слышишь?
    Она не понимает, что я не могу перестать, что не от меня это зависит. Что вот сейчас, когда я стою перед этим домом, столько всего, казалось бы, уже умершего, позабытого, похоронённого мною, вновь ожило… Но ей не надо этого видеть.
    Вобрал воздух, глубоко выдохнул, посмотрел на небо и—была ни была—
Пошли! Я в полном порядке…

     Всю дорогу мне казалось, что он сбежит—настолько невероятным было то, что мы всё-таки идём ко мне—и я всё время проверяла, рядом ли он, пыталась наладить разговор, но не получилось… Подумала—может, и не надо всего этого, раз мы оба так нервничаем. Ну, слава Богу пришли… Даже руки дрожат.
--Ты прости меня… Вась, ладно?
--За что?
--Не знаю, но ты прости…
     Какое-то предчувствие, очень нехорошее, тяжёлое давило на меня… Руки дрожали, ключи долго не вылезали из кармана, потом не вставлялись в замок… Вставились. И неожиданно я всё поняла: и это волнение, и дрожь, и сознание вины…но было уже поздно…

     Она изменилась сразу, как только мы вошли в подъезд. Я никогда и не думал, что выражение её лица бывает таким сосредоточенным. Кажется, в её душе тоже что-то происходило. Перед самой дверью, когда я уже уговорил себя отдаться обстоятельствам, она повернулась ко мне и сказала:
--Ты прости меня… Вась, ладно?
     Я ещё подумал, зачем это? И чувство, гнетущее, нехорошее чувство вновь завладело мной…
     Потом она долго искала ключи, всё также долго тыкала ими в замок, словно внезапно ослепла… потом что-то щёлкнуло и…

--Мама, ты дома?
     Слова звучали, как чужие… У меня внутри всё похолодело. Я поняла, я предала его, я обманула его доверие, я разрушила нашу связь—ту самую, которая так непросто, так бережно создавалась…
--Да. Мой руки, иди кушать—я уже всё приготовила…

     Это было подобно смерти. Я не чувствовал ничего. Избыточное волнение сменилось равнодушием. Я ничего не понимал. Она отчаянно хватала меня за руки, на глазах её стояли слёзы… Мне даже показалось, что она что-то перепутала, что она хочет меня выпихнуть обратно в дверной проём… Потом различил звуки, уловил знакомую интонацию… Мой мозг отметил, что я узнаю их и помню. Я прислонился к стене. Казалось, я задыхаюсь—мне не хватало дыхания, в голове возникла странная, неправильная лёгкость… И всего меня уже словно не было здесь. Не было её, не было меня, ничего не было…
--Настя, давай быстрее, стынет. Ну, чего ты там застряла?
     Я повернул голову в сторону звуков. Увидел фигуру. Женщина. В зелёном халате с полотенцем через плечо, растрёпанными волосами, уставшая… Да, это была Лиза. Только теперь я понял, что Настя больше похожа на неё, чем на меня. Может быть, именно эта похожесть и была в Лизе в тот момент самой замечательной. Она молчала. Я тоже молчал. Чувствовал, что дрожу. Тело стало немым и твёрдым…

     Подошла ближе. Изменилась в лице:
--Кто это?
--Мамочка, это папа! Па-па. Ты ведь узнала его, да…
--Папа? Ну, конечно, па-па…Узнала…
--Мама, ничего, что мы пришли? Мама, ну скажи же что-нибудь? Ведь мы же одна семья, мама! Ну ведь нельзя же так!
     Она подошла ко мне. Настю от меня скрывала безобразно раскинувшаяся дверь, которую мы так и не закрыли и которая теперь рассекла прихожую…Я слышал, что дочь что-то говорила. Это был непрерывающийся поток бессвязных слов. А мы стояли молча. И она, Лиза, даже и не знала, как преображалась в моих глазах, как становилась всё прекраснее, всё роднее… Как я видел только её одну, её глаза, её губы… Она не поняла, зачем я коснулся их… Не поняла, даже когда мои губы уже слились с её и голова стала пустой, как у новорожденного ребёнка… И жизнь словно бы кончилась и началось что-то другое. То, что следует после жизни.

     Он изменился, но я знала, что это он. Знала даже тогда, когда он стоял ещё ко мне спиной, а я пугливо и медленно шла к нему по коридору… Я знала, что он обернётся. Обернулся. Дочь что-то говорила. Я не слышала. Слух мой был занят единственно им одним, его молчанием. Похудел. Взгляд рассредоточенный, словно не узнающий. Но он узнал. Он это знает. И я это знаю. И этого достаточно. Моя рука коснулась его плеча и осталась на нём. Он не вздрогнул… Палец, холодный и влажный, до боли родной, как мой собственный, лёг мне между губ. Он был тяжёл. Так, словно на этот палец он весь облокотился сам. И потом, будто бы провалясь, упав, он ткнулся обветренными губами в мои, безнадёжно, тепло, увлекая меня за собой.. Они всё такие же нежные и мягкие, с лёгким привкусом апельсина. Я поняла, что всё, как и прежде. Что ничего не изменилось, не прошло, не переболело. Вот оно—единственное настоящее, что даёт возможность жить…

     Мой язык лихорадочно перебирал, катал, коверкал слова. Во рту было сухо. Они сразу узнали друг друга. Они оба были прекрасны. Я боялась сказать маме, что нашла отца, что я искала его очень долго, но нашла. Она не знала, что я каждый день ездила в тот район, где, как она говорила, он жил, расспрашивала прохожих на улице, продавцов в магазине,  старушек на скамейках, и всё было бесполезно, пока я, наконец, не встретила его…Думала, мама и слышать о нём ничего не захочет,  она не любила говорить со мной на темы, касающиеся их прошлой совместной жизни, но я знала, что она любит его и ещё на что-то надеется. Может быть, мне просто не хотелось отдать его так скоро. Мне хотелось, чтобы Вася,  мне нравилось, что он разрешил называть его так, а не папой, чтобы он был моим. Я ревновала. Я ничего ему не говорила о матери. Я не думала, я боялась, я не представляла себе воссоздание нашей семьи. И вот я сама соединила их… И я плачу, и мне горько, и мне больно, обидно… И я счастлива. Мы счастливы.
 
                             **** год

Вернуться на творчество Афанасьевой Анны

Творчество школьников гимназии

Гимназия №1514(52)