Вернуться на творчество Афанасьевой Анны
Творчество школьников гимназии
Гимназия №1514(52)
Учись, Власов.
Учись, Власов!
—Мне голос был…Он звал утешно…
А дальше я забыл…—Конечно!
—Ой, Татьяна Васильевна, а у нас в рифму получилось!
—Скажи, Власов, ты когда-нибудь уроки делать будешь? Ты хоть знаешь, чьё стихотворение я учить задавала?
—Цветаевой, кажется…
—Ахматовой, Власов. К сожалению, Ахматовой. Садись, ну что с тобой делать будешь, я даже и не знаю… Папа, безусловно, опять в командировке?
—Эх, в командировке…
—А мама, стало быть, на работе?
—На работе…
—Ну что ж, два, Власов. Придётся тебе прийти мне пересдать. Экзамены на носу, я ведь могу тебя до них и не допустить, ты же знаешь меня.
—Знаю, Татьяна Васильевна.
—Ну так вот, придёшь завтра сдавать Ахматову, а заодно, пожалуй, и Цветаеву, раз так она тебе нравится…И вовсе она мне не нравилась, только сказать я об этом не успел—прозвенел звонок, и у меня как-то не возникло желания задерживаться на перемену.
Во дворе ждали ребята:
—И чего она к тебе, действительно, прицепилась? Ей что, других мало, что ли? Вон Чувичкину уже второй месяц не спрашивает!
—Так Чувичкиной хорошо—она в списке предпоследняя, а я—второй.
Серёжа вздохнул. Уж сколько раз просил он маму дать ему другую фамилию, ну хоть дедушкину—Зюлькин—и то уже лучше, да ей разве втолкуешь? «Серёжа Зюлькин,—говорит,—не звучит, а Сергей Власов—совсем другое дело. Ты же не собираешься всю жизнь за школьной партой сидеть и к доске бегать. Тебе всего-то два года осталось, ты о будущем подумай…!» и действительно, Власов поблагозвучней будет, но ещё два года…—Да ладно тебе, забей! Думаешь, действительно, пару тебе влепит? Да она уже небось и думать про тебя забыла, у неё что один такой Власов, что ли? Пойдём лучше в бассейн сходим!
Искушение было велико, но необратимо приближался конец года, а с ним приходили тяжкие мысли о сорвавшейся поездке в Иваново к Ваське, рыбалке и не купленном футбольном мяче…Нет, надо было брать себя в руки и срочно что-то предпринимать…
—Не, сегодня не могу, вы уж, ребят, извините. Надо всё-таки поучить—нехорошо получается…
—Да брось, ты что—серьёзно? Может быть, ты думаешь, что мы выучили?
Но Серёжа уже уходил. «Вот,—думал он по дороге к дому,—был ей, видите ли голос, который звал куда-то, а я это наизусть знать должен… Да мало ли кто меня куда зовёт, я ж каждому встречному об этом не докладываю! А тут ещё, понимаете, до экзаменов, не допустит! Не больно-то и нужно!
В холодильнике, как назло, было пусто. На столе—записка: « Серёжа, будь хорошим мальчиком, приготовь маме ужин…»
Конечно, он будет хорошим мальчиком!
Серёжа уныло поплёлся на кухню и начал чистить картошку, положив перед собой сборник Ахматовой:Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда…»И почему, интересно, она не оставила? Всем бы только легче стало! Хам ты, Серёжа, просто хам. Вот оставила бы, и что стало бы с русской культурой, чем бы вы гордились и что бы рассказывали иностранцам? Определённо, хорошо, что голоса она не послушала. Это понятно. Папа говорит, что, когда понимаешь стихотворение, оно само запоминается…
«…Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну чёрный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид»Так. А здесь у нас что? Как-то не понимаю я, если Россия такая скверная, что так держалась она за неё? И почему она вдруг глухая?
Серёжа старательно пытался вспомнить, что говорила Татьяна Васильевна на прошлом уроке. Ведь они же разбирали тему родины в русской поэзии, и так всё складно было, так понятно… Разбирать-то они разбирали, да только он, Серёжа, в морской бой с Юркой играл и, кажется, продул, как обычно, а всё потому, что опять два однопалубных корабля рядом поставил… Но ведь было же там что-то про боль сердца, про патриотизм, про заклятье, или заклинание, или молитву—он не помнил точно…
Кровь, чёрный стыд—это к чему? Ах, да, вела, кажется, Ахматова какой-то странный образ жизни. Нам говорили, что все её любили и многие ей нравились…Ну да ладно, Бог с ней, с Ахматовой. Об умерших или хорошо, или никак… К тому же в России она всё же осталась. Вот, и тут дальше как раз:Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речи недостойной
Не осквернился скорбный дух…Жаль её всё-таки. Женщина, как-никак, и дух у неё скорбный. Наверное, красивой была, умной, раз таким вниманием пользовалась и в историю литературы вошла. Теперь понятно, почему край глухой—она же слух замкнула. Элемент сопричастности, кажется, это называется… Говорил же папа, что прежде, чем понять, надо прочитать до конца. Неужели же я такое маленькое не выучу!? Ха! Да запросто!
Серёжины размышления были прерваны наглым вторжением постороннего звука. Звонил телефон. Мама.
—Ну что, уроки учишь?
—Конечно, ма!
—А что с ужином?
—Почти готов! Ты уже домой едешь?
—Да, выхожу…Уже выходит. Успею сделать салат.
И пока он резал овощи, его вдруг осенило—ведь он же главного-то не понял! Он не понял, что это там за голос-то такой, и откуда он взялся, и что ему нужно от неё было? Он вернулся к стихотворению, несколько раз перечитал его, но так и не понял…
Пришла мама. Сели ужинать. И Серёжа неуверенно так спросил:
—Мама, а когда голоса слышишь, это что?
—Что, доигрался в свои звёздные войны? Голоса мерещатся?
—Да не, это не мне. Это, ну понимаешь…
—Ой, Серёж, я устала, не до твоих мне глупостей. Извини, давай как-нибудь в другой раз, ладно?
И мама стала мыть посуду, потом стирать бельё, потом пошла спать, а Серёжа всё сидел у окна с книгой Ахматовой и пытался понять—откуда он, голос? Ведь если появился он, значит, что-то его вызвало?Так не до чего и не додумавшись, он глубоко вздохнул и пошёл в ванную. Говорят, что когда помоешь голову, может наступить некое просветление и поймёшь то, чего раньше никак уяснить не мог.
И вот он уже обильно намазал себе голову шампунем, когда где-то очень близко услышал:
—Ну, Власов, выучил ты стихотворение?
—Выучил, Татьяна Васильевна, —машинально ответил он и даже присел от неожиданности. Глаза закрывал толстый слой пены, он не мог их открыть и чувствовал себя поэтому прескверно:
—Ну и что хотела Ахматова сказать?
—Родину воспеть, Татьяна Васильевна. Любила она её.
Серёжа понимал, что говорит как-то не так и что-то не то, но ему показалось, что он потерял власть над ситуацией, что всё развивается без его вмешательства…
—А голос, Власов, что это был за голос?
—Голос совести, Татьяна Васильевна!
И как он это сразу-то не догадался! Ну конечно же, это была совесть!
—Правильно, Власов. А у тебя-то совесть есть, не мучает?
—Ой, ещё как мучает, Татьяна Васильевна!
Серёжа понял, что дрожит.
—Ну так вот буду я тебе этой совестью. Вот уж помучаешься ты теперь у меня, Власов! Теперь ж ведь куда ты, туда и я, неотступно, как совести и полагается! Учись, Власов! Слышишь, учись! Я ведь тебя теперь из-под земли достану!
Серёже стало не по себе, он неожиданно вспомнил, что Ахматова равнодушно и спокойно замкнула руками слух. Кое-как вставил он в ушные раковины непослушные размякшие пальцы и сунул голову под теплую струю. На душе было противно, а в голове крутилось одно:Иди сюда… Я ж теперь тебя из-под земли достану… Учись, Власов…
Дыхание перехватило. Сквозь резь и сильное сопротивление струи открыл глаза и обнаружил себя стоящим в ванной на коленях. В трубу поспешно стекала последняя пена. Он осмотрелся. В ванной было пусто. Вылез. Отдышался. Протёр запотевшее зеркало. Так вот откуда она! Из зеркала на него смотрела Ахматова—такая, какой он видел её в учебнике… Серёжа зажмурился, повернулся к зеркалу спиной и начал судорожно вытирать голову. Понял! Понял! Это был голос совести! Прислушался к себе. Татьяна Васильевна в нём замолчала—наверное, выжидала…
Перед сном, уставший, обессиленный, он ещё раз открыл сборник Ахматовой на заложенной странице:
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил : « Иди сюда,
Оставь компьютер, карты, пешки,
Оставь бассейн навсегда.
Я всё тебе тогда открою,
Поведаю о тайнах книг,
Я новым знанием омою
Твой ум, и сердце, и язык…Благоразумно и спокойно
Меня воспринимай на слух…
Чтоб поведеньем недостойным
Не возбуждался чистый дух…Так. Чистый дух—это, наверное, о Татьяне Васильевне… Стоп! Так это же про меня! Стихотворение—про меня! Ну да, компьютер, карты, пешки, бассейн… Да как же это так?! Нет, не хочу…
—Хочешь, Серёжа, хочешь!
—МА-МА!!!—Серёжа, вставай! Пора в школу! Опять опоздаешь! Я уже ухожу.
Он подскочил на кровати:
—Да, Татьяна Васильевна, уже иду!
С минуту мать и сын молча оторопело смотрели друг на друга, потом вместе рассмеялись.
—Да, Серёж, первый раз вижу, что ты, действительно, уроки учил!
Серёжа прислушался. Внутри было тихо и спокойно. Он глубоко выдохнул—наверное, приснилось!
—О да, мам, по-моему, это плохо на меня влияет!
Необычно быстро, даже с желанием собрался он в школу. И на душе было легко и радостно. Нет, ну это надо же—придумал тоже! Ахматова в зеркале, и эта Татьяна Васильевна—из-под земли, говорит, достану. Куда ты, говорит, туда и я! Надо ребятам рассказать, да жаль—до урока не успею…—Ну что, Власов, выучил стихотворение?
—Конечно, Татьяна Васильевна!
—Ну давай полюбопытствуем! Читай!
Серёжа сначала было с опаской посмотрел на неё: да нет, вроде бы всё, как обычно. И никакая она не страшная—тот же старомодный пучок на голове и уродливые очки в чёрной оправе. Нервишки, Серёжа, спать по ночам надо! И начал уверенно и громко:Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь компьютер…
Ой, можно я сначала?Татьяна Васильевна как-то странно на него посмотрела:
—Да, пожалуйста, если ты думаешь, что это тебе поможет!Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда…Вот, хоть убей, но дальше он не помнил ни строчки. Точнее, он знал, что в конце она замкнёт руками слух, но больше не помнил ничего. Замолчал.
—Ну что, Власов, всё по-старому? И что делать с тобой, я и не знаю даже! Садись, два! Учись, Власов! Слышишь, учись!
При этих словах Серёжу как током ударило—аж пот прошиб, он как-то дико взглянул на Татьяну Васильевну, и к двери попятился…
—Учись, Власов! Слышишь, учись!
…
…
—Ну что, Власов! Выучил ты стихотворение?
—Конечно, Татьяна Васильевна!
—Ну читай!И настежь, и настежь
Руки—две.
И навзничь! –Топчи, конный!
Чтоб дух мой, из рёбер взыграв—к Тебе,
Не смертной женой—Рождённой!—Так, хорошо. Уверенно читаешь—верю, что выучил.
Серёже даже обидно стало: вчера весь вечер учил, а тут—на тебе—верю!
—Только знаешь, Власов, когда стихи читают, обычно автора и название объявляют. Давай—потренируйся!
Серёжа открыл книгу:
—Марина Цветаева. «На Красном коне». Поэма. Посвящено…
Здесь он запнулся…
—Ну же, смелее!
—Посвящено Анне Ахматовой!
Серёжа поднял глаза: за учительским столом улыбалась Анна Андреевна…
**** год
Вернуться на творчество Афанасьевой Анны
Творчество школьников гимназии
Гимназия №1514(52)