Первый диалог.
Бывает иногда – идешь вот по давно знакомому месту, все вроде бы как всегда,
вот только туман, дурман, кажется, что во всем мире больше никого нет,
но это не страшно, они могут вернуться, когда ты захочешь, потому что сейчас
это все – для тебя, только для тебя и больше ни для кого. И солнце в дымке
бьется вместе с твоим сердцем.
Бывает иногда – встречаешь человека, обычного, вот разве что… да нет, показалось.
Обычного человека: руки-ноги, на ногах – джинсы, в ушах – наушники, на
носу – очки. И сидит человек на пеньке себе, посиживает, травку в руках
вертит, а за очками-то глаза карие, темные, тоскливые такие, и не моргают
глаза почему-то, и смотрят прямо в лицо, прямо в глаза, смотрят – а видят
ли, нет ли, не поймешь ничего, ничегошеньки, пока не спросят тебя или пока
ты не спросишь, вот, так и есть, сам спрашиваешь:
– Ты кто?
– Имя мне – ненависть, имя мне – боль…1 – мурлычет себе под нос человек,
и вроде и не видит все-таки тебя…
– Чего-о??
– А!.. Что?!.. – вдруг как очнулся человек, выдергивая из ушей плеерские
проводки.
– Звать тя как, спрашиваю.
– Вася…
– Во. А то – ненависть, боль!..
– Песенка такая, – смущается человек, вырубая плеер, – про назгула.
– Про…назгула?
– Ну да. Толкина читал?
– Чи…тал. В детстве. Хоббиты всякие.
– Во-во, хоббиты, – тоскливо вздыхает человек, осматриваясь по сторонам
и грустно поглаживая плеер, – аа шм э ту, дест-маан.
– Чо?
– Ничо. Мир в слове твоем, чувак.
– По-каковски это?
– По-эстоасски… а, забей. Тебя-то как звать?
– Слава. Владислав, то есть. А ты толкинист, что ли?
– Нет. Хуже. Намного хуже, Славка.
– Например? – ой, несет тебя на вопросы, вот ты уже и рядом присел,
и сигареты достал, и закурить предложил очкастому, Ваське, только отказывается
он, толкинист, то есть еще хуже, отказывается, бросил, говорит, давно уж
бросил, так давно, что можно сказать, вовсе не курит.
Тогда ты сам куришь, дым в сторону пускаешь, а очкастый сидит себе, молчит,
и видно думает о чем-то, уж таком далеком, что и не было то вовсе никогда,
и на вопрос на твой не отвечает, а только еле заметно раскачивается, мерно,
медленно… Эх, вот посидишь ты, сигарету выкуришь, и идти тебе дальше, только
не хочется так идти, вроде и спешить-то некуда, а парень-то интересный
больно, надо же, в лесу сидит, песню слушает… про назгулов каких-то… нет
бы что умное слушал бы, Битлов, например, или попсищу пусть даже слушает,
только не русскую, а вот рок наш, славянский, тоже можно было бы…
– И рожден на погибель всем, – бормочет Вася, только видишь ты вдруг, что
не… да нет, показалось опять, что за день такой муторный, солнце что ли
активное или еще какая фенечка…
– И на гибель всему не убит, – продолжает он, – о аормн шм ома-лы, о шм
ома-лы и-лы/ормн…
– Работаешь ты кем или, может, учишься? – спрашиваешь ты, чтобы не говорил
он слов непонятных, одно дело непонятных, другое – страшных каких-то, вроде
бы и солнце как солнце, и день как день, да и… а ладно, впрочем, вопрос-то
задал уже, задал же, вот и жди, ответит, может Вася-то…
– Научился уж. По горло – вот так. Хватило.
– На кого?
– На волшебника… Нашей жизни дело – чародеяние, мы в веках технологию разработали…
2
Довелось волшебнику думать по учебнику…
3
– И где это учат на него? – шутка хорошая у него, у Васи, шутник он, видишь
ли, большой шутник, весельчак.
– В одном прекрасном институте…
– НИИЧАВО? – вот и ты образованность показал, молодец, умница, нечего толкинизмом
своим ему кичиться, в нос тыкать, мы вот тоже Стругацких почитываем, так-то.
– Ага. Там.
– Ну, колдани чего-нибудь!
– А я могу, – задумчиво говорит он, – а ведь могу же… больно, да.
Трудно, да… но ведь могу…
– Эй, ты что, правда – волшебник?! – да нет, прикалывается же Васек, ты
же видишь – шутник он, только шутки у него странные, да глаза больно тоскливые,
и песни он какие –то не те слушает…
– А вот и могу, – повторяет он, будто завели его кто, а у него заело пластинку-то;
а вот и правда – вдруг волшебник он, вдруг, ведь чего не бывает на свете-то,
экстрасенсы, провидцы, полтергейсты всякие…
– Да Вась… да ты… Да что с тобой?!!
– О ла стаам… нек шм ла… нек… Хо фгана?.. Хо фгана шм ла?..
– Ты по-русски говори, умный!
– Говорю я по-русски, говорю, Славка, только лучше мне не будет от этого,
да и тебе тоже. А у вас здесь хорошо, ем ом том, плееры есть, телевизоры,
машины разные… только мне бы уж лучше там, дома, шм крон, шм кроон, только
не пойду я туда, гордый я, не пойду…
– Куда? Куда не пойдешь?!
– Никуда я не пойду, и-шт, никуда…здесь сидеть буду. Песни слушать – хорошие
песни у вас, только глупые совсем – не знают тут у вас ничего, и-ома и-стоам,
и хорошо, что не знают, так лучше даже, чтобы красиво, чтобы легенда…
И говорит и говорит, и вот навязался на голову твою бедную, псих что ли
какой, сбежал от медицинской помощи, да нет, не псих вроде, так, нервный
немного, но мало ли что у него, в душу не глянешь – может, баба бросила,
может маманя померла, а то и с работы выгнали…
– Помочь тебе чем? – спрашиваешь. Вот уж спросил, сам дурак, обидится же
Васька, уйдет же. Фиг бы с ним, но жалко же…
– Помоги, – говорит, – помоги, коли можешь.
– А чем?
– Не знаю я, чем, – говорит, – ничего уже не знаю. Хочешь, волком обернусь,
а? Или летучей мышью?
– Позже, друг. Лучше ты сотвори-ка вина. Из воды. Газированной. У меня
спрайт есть.
– Вино? Может, лучше коньяку?
– «Арарат»?
– Ара – что?
– Коньяк такой.
– Ну, не знаю, ара… что там или нет, но коньяк. Ну? Будешь?
– На халяву грех не выпить.
– Давай свой спрайт.
Повертел Вася в руках бутылку, вскрыл, понюхал… попробовал…
– Ну и дрянь! Хуже здравура.
– Чего?
– Ничего.
Берет он бутылку эту несчастную, берет, крутит перед глазами своими очкастыми,
тоскливыми, и видишь – смотрит на этот спрайт, вот изнутри на него смотрит,
будто во сне – бывает так, что смотришь – а не видишь ничего, только чувствуешь,
что перед тобой, и не только чувствуешь, а знаешь. И вода уже, спрайт которая,
шипит сначала, стреляется пузыречками, а теперь уж и не шипит вовсе, то
есть шипит, но не вода – Вася шипит, будто палец прищемил, а спрайт уже
и не спрайт, потяжелел, темнотой налился…
– Да ты чо, правда колдун?! – выхватываешь бутылку из рук, выхватываешь,
ко рту подносишь – коньяк, боже, мама дорогая, коньяк, ну вообще, ну дает,
вот тебе и очкарик!..
А он-то, чудотворец, сидит-морщится, будто башка у него трещит с бодуна,
хоть и не пил он вроде, вот же бутылка, в руке, вот и коньяк… мама родная!
Надоело Васе морщиться, бутылку у тебя из рук рвет, выдыхает, отхлебывает
глотище – это коньяк-то, это коньяку-то целый глотище такой, как пива –
натощак, без закуски, тебе бутылку обратно всунул…
– Только, может, лучше не пить его тебе, – говорит, – может, боком тебе
выйдет, моим глазом-то, дурен глаз у меня, сат лах, пусть и Всевидящий,
но кровавый же, красный же…
– Да ладно, – говоришь, – не черт же ты, – говоришь, – но не хочешь – пить
не буду, что я… что мне…
– А может, черт я? Может, и так же, а? Ведь черт, он кто – шестерка же,
да, Славка, шестерка же дьявольская… а я-то… а я-то книги читал разные…
– Да ты что несешь-то, Вась! – ударил коньяк ему в голову, и так был странный,
а теперь-то, без закусона, черт – не черт, колдун ведь, однако…
– А я-то книги читал, – говорит он, – и Толкина читал… и других… и красиво
там у них так все… герои и злодеи… и… возвышенно так, а ведь из чего все
это?.. ведь по правде-то все проще было… или не было совсем… ведь фуфло
такое, вспоминать нечего, дурь, глупость... мелочевка...
– Так ты что, – говоришь, и чувствуешь, что глупость говоришь, чушь и ересь,
и ответит тебе, вот ответит когда – тогда же все…, – так ты что… оттуда,
что ли?..
– А все равно не поверишь, Слава, пусть и оттуда даже, – вцепился руками
в волосы, вцепился – и видишь, что рука его без пальца одного, покалеченная
рука…
– И ты кто? – Боже, да знаешь же, кто, вспомнил уж Толкина, ну ни фига
себе, шел по лесу, встретил… мама моя…
– Толкина читал?! Читал?!
– Чи…тал.
– Ну, и кто я, по-твоему?
И ты киваешь, ошеломленный, боже, ну ни фига, шел по лесу, встретил…
– Понял, да? – тихо спрашивает Вася, то есть, какой он Вася, но не звать
же его… тьфу ты, господи, чертова сила…
– На, дарю. На память. Не Всевластья, конечно… ома/тца брик… но… похоже
ведь… да и от меня…
И ты стоишь еще долго и прокручиваешь в памяти одно и то же, одно и то
же: он встает, поправляет очки, протягивает тебе что-то тяжелое, металлическое,
небольшое, отворачивается и пропадает в лесу черным зверем, а ты стоишь
и сжимаешь в кулаке странный подарок и думаешь, что бывает иногда – идешь
по давно знакомому миру, все вроде бы как всегда, вот только… да нет, или
показалось?..
А потом приходишь домой, садишься за давно заброшенный письменный стол
и пишешь, как было на самом деле, забывая о том, что и сам не знаешь, как
– и было ли вообще?..
2001 г.
=============================================================
1 Использованы слова песни Натальи Васильевой (Ниэннах) «Имя мне Хелкар,
назгул-король…»
2 Использованы строки авторского стихотворения «НИИЧАВО»
3 Олди Г.Л., Чужой среди своих: сборник произведений – М.: Изд-во ЭКСМО-Пресс,
2001.