Вернуться на творчество Крючковой Алины

Домашняя страничка Крючковой Алины

Творчество школьников гимназии

Гимназия №1514(52)

Часть первая

Мир, который нужно разрушить

I

Сегодня Велиал предложил перевести статью по теории эволюции. Ингвар засел за нее. Никому не известный журнал "Fireworks", тонкий, двадцать листов. Три страницы мелкого, задохшегося шрифта - статья "Inapplicable opinion". Какое-то глупое сочетание, неправильное: "Неприменимое мнение", ну ладно, "Непригодное..." Все равно нехорошо.

Ингвар прочел первый абзац, второй. Статья была написана плохим, неметким языком, словно писал ее не англичанин. На двадцать минут Ингвар погрузился в статью, вынырнув уже где-то посередине. Идея казалась интересной, но до нее было сложно добраться из-за стиля.

Как такое вообще напечатали?

Хотя бы корректора нанял себе. "Shad of dominion" - частица владений? - ареал, наверное? Да... писал и не биолог. Ведь "amphibia" с большой "A" пишется, знать пора.

Вот подкинул Велиал статейку. Тоже мне, "Остроумие"... еще бы "Гениальностью" назвали бы. Печатают всякое...

Ингвар обычно работал за компьютером, маленьким, скромненьким. В них он не разбирался. Горят циферки 133, вроде бы немного... А вот чего - "133"? старых галош??

В очередной раз взглянув на стекло монитора, Ингв увидел оптимистичную картинку "Сбой". Милое предложение "Исправить зависшую программу с помощью..." давно уже не обнадеживало Ингвара. Вот черт его возьми, если хоть раз при нажатии этой строчки программа реально отвисла!

Так что пришлось жать на "Закрыть зависшую программу", с ругательствами и болью в сердце - так и не сохранил напечатанное... горе, горе, всегда так: сохраняешься по сто раз, и не виснет, а как забудешь - нате, пожалуйста, пирожок со сбоями!

Зависших программ Ингв побаивался, всегда казалось - зависла она навсегда, и придется что-то там менять, а что - фиг знает.

Программа мигнула, коряво высветила сообщение, что зависла надолго. На этот случай существовала "reset" на панели... как его... процессора.

Экран мигнул, затемнился. Поползли белые строчки.

"...WINDOWS завершена некорректно..." Пробел.

Замигали синенькие окошки, проверяя кластеры (что это?), цепочки, каталоги... Надрывно пискнул зуммер. Ингв взглянул на красное окно, явившееся наказать людей, некорректно завершающих работу.

Там было не привычное грубое "Ошибка!"

Там было кое-что похуже. Ингвар вчитался:

"Здравствуйте, Ингвар! - гласил текст, - здравствуйте, Последний из Тех, кто Пьет шампанское. Давно я сижу в кафе "Буераки" и жду вас, а терпение мое не столь уж бесконечно. Приходите сегодня, в 19³⁰. Форма одежды - наилучшая.

Ваш искренний друг,
Бетта Кочири."

После этого безобразия белели обычные родные слова: "исправить", "отмена", "справка".

Ингвар бездумно нажал "отмена", подсознательно надеясь отменить нереальность. Экран мигнул, и текст на красной табличке изменился. Не к лучшему, увы.

"Кафе "Буераки" вы в Москве не ищите, дорогой друг. И вообще не ищите. Оно виртуальное, находится на сайте www.neznaju.naka.com. Но мы все равно встретимся.

До скорого свидания.
Бетта."

Ингв в полном пролете ударил по пробелу. Когда экран снова мигнул, он зажмурился в ответ. Секунду колебался - открывать ли глаза? - пересилил себя, открыл.

Родной рабочий стол зеленел на мониторе, но Ингвару было уже не до работы. В "Буераках" его ждал Бетта Кочири. Сегодня, в 19³⁰.

Бред. Глюки. Мания преследования.

Ингвар нажал на "Выключить компьютер"; на фоне облачков появилась надпись: "Подождите, идет подготовка..." Через секунду, увидев на черном экране оранжевые буковки, он попытался их не читать. Но упрямые глаза все же скользнули по строчкам:

"Собирайтесь, Ингвар. Я жду вас".

Ингв чуть ли не ударом выключил дисплей. И секунд пять пялился на зеленые цифры "133", пока не вспомнил, что процессор тоже нужно выключить.

Потом он подошел к зеркалу и вгляделся в свое отражения, будто желая отыскать на нем что-то, что должно было объяснить происходящее. Он увидел карие прозрачные глаза, очки, каштановые волосы, кучерявившиеся "крупным бесом". Ничего особенного.

Ингвар попытался дотронуться до своего отражения пальцем. Он читал где-то, что до своего отражения в стеклянном зеркале нельзя дотронуться. Действительно, не вышло. Между настоящим пальцем и его зазеркальной копией осталось полсантиметра.

Уставясь в точку перед собой, Ингвар стал одеваться. Медленно, заторможено. Плохая болезнь клаустрофобия развивалась на глазах, грозя превратиться в нервный срыв - Ингвару стало душно. Быстрее отсюда - куда угодно!

Ингв стянул шею мягким теплом шарфа.

Закрыл дверь на ключ. Потом спустился на лифте и вышел из подъезда.

Номера у троллейбуса, на который сел Ингвар, не было. Вообще.
- До метро идет? - выспрашивала тетка в пуховом платке, глупо смотрящемся на синем пальто.

Никто не отвечал ей.
- Какой это номер?! - спрашивала она, будто ей было нужно поехать именно на этом троллейбусе.

Была осень. И небо было серым.

Троллейбус стронулся с места, сдвинув назад дождливый город в окне.

Он вышел в районе, вовсе ему незнакомом. Пошел по мокрому тротуару, вжимая голову в плечи от мерзкого ощущения взгляда в затылок. Свернув куда-то, пошел дворами, закрытыми со всех сторон, путаными улочками. Москва ли? Никогда в Москве он такого не видел.

Он не сумел выделить тот момент, когда перед его глазами возникла желтая вывеска "Буераки". Пути дальше не было, дома обступали Ингва. Он испугался, впервые за этот день он испугался, повернулся и побежал обратно. И остановился на втором же шаге, рывком повернувшись к виртуальному кафе, невесть как перебежавшему в реальность.

"Буераки, - игриво подмигнула вывеска, - буераки, реки, раки, вобла, пиво и вино!" Ингвар задохнулся и прислонился к кирпичной стене. Стена поежилась, словно прикосновение испуганного Ингва, переводчика на вольных хлебах, было ей противно донельзя.

Чтобы сделать хоть что-то, он взглянул на часы. Было 19²⁵. Через пять минут.
- Скока время? - спросила у Ингвара рыжая девчонка лет десяти, пробегая мимо.
- Без пяти ми... то есть, семь два... двадцать пять, да.
- Псибо, - ответила рыжая и унеслась.
- Эй! - окликнул ее опомнившийся Ингв, но девочка будто исчезла.

Он стоял совершенно один, тяжело дыша. Ему было страшно. Ему было очень страшно, но его тянуло продолжить игру. Тянуло... он дотронулся до ручки двери, с опаской и трепетом предвкушения. Дверь открылась с мягким щелчком взведенного курка.

Полумрак узкого предбанника, узкого, как темный туалет в чужой квартире, где прячутся дети, играющие в прятки-пугалки. Зеркало, грязное от углов к центру. Красненькая точка, зло светящаяся в углу, как "противоугонка" у машины.

Пыльный, бархатный запах старого кафе: никотин, жженый кофе и оставленные деньги.

"Буераки", - напомнила надпись на зеркале.

"Знаю, что "Буераки"", - подумал Ингвар. Он толкнул дверь, чувствуя сопротивление тугой пружины. Звякнул колокольчик.

За стойкой скучала толстая, в кудряшках, женщина лет сорока. Под потолком висели люстры молочного стекла; темный в шоколад бархат пытался создать впечатление уюта. Деревянные столики казались теплыми, старинными и прокуренными насквозь.

У последнего столика, в углу, под торшером той же молочной окраски, сидел человек. Сначала Ингвару показалось, что это Велиал, и он уже готовился с облегчением сказать:

"Ну и шуточки у вас, Андрей Григорьевич!"

Но это был не Велиалов, нет, совсем не он. Велиал был таким русским Челентано, с чуть менее странным лицом и улыбкой. У этого же, сидящего за последним столиком, были серые треугольные, как у монгола, глаза. Он был из тех блондинов, которым идет быть брюнетами, что-то типа Олдмена, если продолжать сравнение с актерами. В глаза бросались усы, похожие на две потрепанные кисточки для бритья. Их обладатель был одет в черное.

Незнакомец поднял на Ингвара взгляд.
- А, друг мой, - сказал он приятным, но чуть сорванным голосом, - Ингвар, Последний из Пьющих шампанское.
- Кофе пить будете? - спросила тетка за стойкой.
- Д-не-д-да, пожалуйста, - пробормотал Ингв, не отводя взгляда от черного человека.

"Men in black, - вертелось у него в голове, - нет, man in black".
- Присаживайтесь, Ингв, что же вы стоите?

Ингвар пересек залу и встал перед серым ироничным взглядом:
- При чем тут шампанское? - спросил он.
- Садитесь, друг мой, - устало сказал человек, - садитесь и отвечайте: как вы смотрите на то, чтобы помочь уничтожить мир?
- Я... - начал Ингв и понял, что ему больше нечего сказать.
- Я неправильно выразился. На самом деле я хотел вас попросить помешать спасти мир.
- Я не собираюсь ничего меш... мешать спасать. Кто вы?
- Меня зовут Бетта Кочири.
- Вы. Это... как вы засунули мне в комп это письмо? Как? На дискете, вирус?!
- Боже, глупость какая, - поморщился Кочири, - я в компьютерах разбираюсь меньше, чем вы. Да и английский я посредственно знаю.

Две секунды Ингв смотрел в улыбающиеся глаза.
- Это вы писали статью в "Фейерверк"? - внезапно спросил он.
- "Непригодное мнение"? - переспросил Бетта, - нет, не я... э-э, не совсем я. Я, гм, соавтор. Она нашумела, не так ли?

Самодовольно шевельнулись усы. Ингвара это почему-то просто взбесило.
- Не думаю, - огрызнулся он.

Бетта не обиделся:
- А я надеялся поговорить с вами о проблемах эволюции, - добродушно заметил он.
- У эволюции нет никаких проблем, - угрюмо обрезал Ингвар, - она идет, как шла, и будет идти дальше. А тритон, кстати, такая же рептилия, как и птица. А Ламарка звали Жан Батист, а не Жан Клод. Вы его с Ван-Даммом перепутали.
- В том мире, который я предлагаю вам помешать спасти, тритон - рептилия, Ламарка зовут Жан Клод, а в АТФ четыре фосфатные группы, тетрафосфат, так сказать. Там луна вращается вокруг земли раза в два быстрее, а в Солнечной системе недостает Меркурия. Роман "Преступление и наказание" там написал Толстой. А Николай II умер от яда, Сократ жил в бочке, и ручных кошек никто почти не держит...
- Это бред, - сказал Ингвар, - я не верю.
- Кстати, там группа Beetles называется просто Bits. А солист группы "Кино" - некто Борис Гребенщиков.
- Почему я? - спросил Ингвар у официантки, поднесшей ему кофе и меню.
- Хотите шампанского? - спросила она в ответ.
- При чем тут это шампанское?!
- Извините, - испугалась официантка и ускользнула.
- Я пойду, - сказал Ингвар, - рад был встрече.
- Сядьте, Ингв. Самое плохое то, что... В общем, выслушайте меня.

II

Через полчаса Ингв сидел в кафе "Буераки" в гордом одиночестве. Он смотрелся в шампанское, как в кривое зеркало, а в голове его, пробиваясь сквозь туман ирреальности и хмеля, вертелось одно и то же:

"Но я не хочу... но я не хочу... не хочу..."

Он пил уже шестой бокал, Последний из Тех, кто... Он пил уже шестой бокал. И ему казалось, что не сможет перестать заказывать себе желтые пузырьки, сладко-безумные, не сможет, пока не напьется в галошу.

Но он взял себя в руки, расплатился и вышел из кафе.

"Но я не хочу!" - думал он, пробираясь по темным улочкам. Небо расползалось над головой, как гнилая шапка, и земля качалась под ногами.

"Но я же совсем не хочу!" - думал он, дергая плечами от начавшегося дождя.
- Но я же не могу!.. - бормотал он, пробираясь к метро...

Когда он вышел из подземки, было совсем темно. Фонари закатными солнцами горели в мокром воздухе. Сырость гладила Ингва по щекам. Асфальт блестел, как разлитая ртуть.
- Я не хочу, - громко сказал Ингвар. Капля упала ему на щеку, вполне заменив отсутствующую слезу.

"А это совсем, совсем никому не интересно, чего ты хочешь", - подумала ночь вокруг.

"А чего не хочешь, тем более", - подумали фонари и мигнули.
- Но почему - Я? - спросил у них Ингв. От него шарахнулась припозднившаяся прохожая.

"Я сошел с ума".

Он дошел до дома, поднялся на свой девятый этаж, вошел в квартиру. Стянул пальто и шапку, кинул на вешалку шарф, кое-как снял ботинки и носки, как всегда влажные от пота.

Расстегнул молнию джинсов, приспустив их с пояса, и прошел в кухню, поджимая пальцы босых ног. Зажег газ и смотрел на синий огонь где-то около пяти минут, чувствуя холодный пол под ногами, джинсы на бедрах, затухающий огонек шампанского в голове.
- Я не хочу - так, - сказал Ингв и выключил конфорку.

Отыскал в холодильнике остатки сока и водку, слил их в один стакан из небольшого количества чистых, выпил, заел куском хлеба, отодранным от буханки, и осторожно поставил стакан в раковину. Дошел до спальни, содрал с себя остатки одежды, забрался под одеяло и накрылся с головой.

Через час он заснул.

В кухне горел невыключенный свет, звякали о стакан капли из плохо закрытого крана, постепенно наполняя его. За окном шуршал дождь.

Ингвар спал и видел во сне чужую женщину, которая мыла с его мамой посуду. На женщине было черное, красивое и грустное платье, она плакала, и слезы ее смешивались с мыльной водой на тарелках.

Мама мыла посуду в кожаных перчатках, ее тонкие очечки сидели в прическе в таком молодежном стиле, и лицо у мамы было постаревшее и горькое...

А чужая женщина брала вымытые мамой тарелки, и запускала ими в стенку: одну, вторую, третью... Белые осколки засыпали пол, а женщина все била их и била, била и била, плача навзрыд...

 

III

Он проснулся от ощущения некоей неправды. Было очень темно. И странно мягко. Слева тянуло живым теплом. Спросонья Ингв потянулся рукой и наткнулся на теплую женскую грудь.

Ингвара прошиб пот: женщины в его постели... не было. Он лег спать один. Выпивши, в раздолбанных чувствах, да... но один. Без женщин.

К тому же, его постель просто физически была не в силах вместить двоих.

"Сон, - подумал он, чувствуя, как дрема снова возвращается к его глазам, - ладно, сон..."

Ингвар зевнул. В конце концов, женщина в постели - не женщина в черном на маминой кухне. Даже приятно.

Но заснуть Ингвару все же что-то мешало.

Ему казалось, что рядом с кроватью нет письменного стола, который должен был там быть. Ингв потянулся рукой опять, уже в другую сторону, наткнулся на что-то. Может, стол. Может, нет.

Мало ли, что приснится после шампанского и сока с водкой... а может, он и правда привел какую-то даму... или это он у нее? Ой, не надо было пить... Спать...

Завтра. Все завтра.

Утром Ингвар проснулся в преотвратном настроении. Перевернулся на спину, не открывая глаз, зевнул. Приоткрыл припухшие веки, зажмурился снова... совсем глаза не хотели глядеть.

В тяжелой, теплой голове стали возникать мысли. И уже первая Ингвару не понравилась. Потолок... он был определенно выше, чем всегда. И белее. Черт возьми, и белее.

А лежать было мягко, иначе, чем дома.

Ингвар рывком сел.

Он был в совершенно незнакомой ему спальне: обои, незаметно перетекающие из белых в металлик, мягкая чужая кровать. Люстра и прочие светильники с картины абстракциониста, жалюзи на окне... мягкие ковры и привкус шикарной жизни, телефон на тумбочке у кровати...

И не только телефон. Черт возьми. Еще, тяжелый даже внешне, даже с поправкой на близорукость, на ней лежал пистолет. Реальный до четырехмерности. В армии Ингв не служил (слава книгам, компу, близорукости и окулистам), и, кроме тира, Ингв нигде и ни из чего не стрелял.

Ингвар побоялся дотронуться до пистолета. Он вылез из кровати, подошел к окну и несмело дернул за веревочку жалюзи. Пластинки разошлись.

За окном был город. Ингвар видел его смутно, но как-то почувствовал, что это - не Москва. И Москва. Вон, слева, шпиль Останкинской башни... трубы, троллейбусы.

Но это была не Москва - он поклялся бы в этом на Библии, но ее просто не было под рукой.

Ингвар оглянулся в поисках своих очков и одежды. Подошел к зеркальному шкафу, посмотрел на себя в полуголом виде и раскрыл дверцы.
- Эхе-хе, - сказал он.

Одежды было много. МНОГО.

С некоторыми колебаниями (но не голым же ходить), он вытащил какие-то джинсы, натянул. Джинсы пришлись, были как на родном, к тому же сидели довольно круто. Ингв поискал в одежде майку, но вытащив в четвертый раз рубашку, надел ее. Рубашка тянула скорее на блузу, которую принято носить навыпуск. И еще она тянула на сумму в баксах. Недешевенькая такая.

Ингвар закрыл шкаф, чтобы увидеть себя в зеркале. Выглядело отражение молодым, чуть помятым после ночи (и водки с соком, не забудь, алкоголик) фраером в клевом прикиде. Чтобы получше фраера рассмотреть, Ингву потребовались очки, которые он вскоре нашел на тумбочке, рядом с телефоном (и пистолетом, и пистолетом, но ты на него не смотри).

С очками на носу зазеркальный тип казался даже не придурком. Но и не таким молодым. Постарше, чем нужно, года на три. На пять даже.

Ингвар пригладил волосы, еще раз оглянулся и, заметив только одну дверь, приблизился к ней. Что бы там его не ждало... в конце концов, одна комната - хорошо, а две... Дверь он распахнул рывком. Почти по-хозяйски.

За дверью обнаружилось помещение, полное техники из гордых семейств видео, аудио, компьютерного. Кроме техники, присутствовала толстозаденькая горничная, убирающая с приборов намеки пыли. На звук двери она повернулась к Ингвару и улыбнулась холодной профессиональной улыбкой секретарши:
- Доброе утро, мистер Майасски. Леди Лауренсия ждет Вас в гостиной.

У Ингва было много вопросов, и первым прорвался самый простой:
- Чего?..
- Леди Лауренсия ждет Вас в гостиной, - терпеливо повторила горничная.
- Я бы хотел... привести себя в порядок. Сначала.

Посчитав это заявление вполне справедливым, горничная кивнула. Ингвар начал соображать, спросить ли у нее, где сортир, или все же поискать его самому. Так и не сообразил.
- При чем тут эта... Лауренция?
- Лауренсия, мистер Майасски. Ваша американская гостья, - судя по тону, горничной казалось, что над ней издеваются.

У Ингвара сложилось точно такое же впечатление, только над ним издевался весь мир, о не один человек.
- Гостья, - повторил он вместо вводного слова и продолжил: - А где здесь туалет?
- Что с вами, Ингвар Борисович? - осведомилась горничная.
- Где? - повторил Ингвар с уставшим и неловким выражением человека, который нечаянно затронул не ту тему и теперь хочет побыстрее с ней разобраться.
- Ну, если хотите, я провожу, - железным тоном произнесла горничная и, чуть ли не печатая шаг, но в то же время качая бедром, повела за собой Ингвара.

Они спустились этажом ниже. Да, квартирка... в таких новым русским жить. Прекрасная квартира - два этажа (или больше?), все прекрасно, кроме одной мелочи - Ингвар понятия не имел, что все это значит.

Его фамилию-имя-отчество горничная назвала верно. Вернее некуда, как в паспорте. Он догадывался, что все это как-то связано с Беттой, который Кочири. Более того, все эти люксы-горничные и есть прямое продолжение того странного разговора в несуществующем кафе "Буераки".

Ингвар наконец сообразил, что все это - не бред и не глюки. Больно все это обыденно, чтобы быть нереальным. И уж не тот ли это мир, который нужно помешать спасти? Этот Кочири знает об обоих мирах сразу, знает их особенности, когда-то он возгорелся своей идеей (Раскольников хренов) и решил использовать для ее воплощения некоего Ингвара Борисовича Майасски, праправнука рыцаря Ролана Ингвара Майаса (на самом деле Ингв сильно сомневался в том, что его прапрадед был рыцарем - тот родился в начале XIX века - но такова была семейная легенда).

Когда горничная довела его до, с позволения сказать, туалета, - а эта организация помещалась в комнатке размером с ту, где Ингв жил и чувствовал себя прекрасно до встречи с Беттой - она оставила его и ушла выполнять обязанности.

Приводя себя в порядок, Инвар начал успокаиваться. Холодная вода, бритва, одеколон - вот что успокаивает не хуже валерьянки. Умывшийся и выбритый Ингв вышел из ванной.

Где-то в гостиной его ждала леди Лауренсия, "американская гостья". Уж не леди ли была ночью в его постели?

По какому-то наитию он попал в гостиную довольно быстро. Комната эта раскинулась, как море, широко. В ее серебряных глубинах жили кресла, диваны и столики. Гротом темнел камин, люстры свисали спиральками, рассеивая извитые пучки света вокруг. Изящные этажерки рифами подпирали стены. Потолок играл размытым аквамарином, а узор ковра намекал на соленое, песчаное дно моря.

На одном из кресел сидела выточенная из мрамора дама с холодными глазами. Ее пальцы держали тонкую сигарету, от кончика которой поднимался витой ментоловый дым. На столике рядом с ее креслом стоял бокал вина и вазочка с фисташками.

Холодные глаза глянули на Ингвара широким и беспощадным, как айсберг, взглядом. Эта женщина поразила Ингва, он был просто уверен, что где-то видел ее, хотя точно знал, что не встречался с ней ни разу. Смутное чувство узнавания-неузнавания бесило.
- Здравствуйте, леди Лауренсия, - поздоровался он по-английски.
- Просто Лаура, - мурлыкнула женщина, изогнувши шею, - Для Вас, Ингвар, просто Лаура.

Говорила он по-русски, с легким южным акцентом.
- Простите, что заставил вас ждать, - выразился Ингв, подойдя к женщине ближе. Леди Лауренсия была настолько элегантной, настолько безукоризненной, что казалась ему неживой.

Он и представить не мог, чтобы такая Лаура делила с ним постель.
- О, ничего, ничего, - протянула она, - ничего страшного.
- Вы что-то мне хотели сообщить? - неловко спросил Ингвар, соскальзывая взглядом по белой одежде, как по гладкому льду.
- О да, я хотела поговорить с вами, - блеснула ресницами Лауренсия.

Ингвар присел на другое кресло и выказал готовность выслушать гостью.
- Наш общий друг, профессор Кочири, просит Вас, Ингвар, оказать ему одну услугу, - Лаура улыбнулась, по-кошачьи прищурившись, - двое его знакомых... не очень хороших знакомых... пытаются помешать ему исполнить свой долг. Вам нужно задержать их.
- В чем заключается долг нашего друга Бетты? - вкрадчиво спросил Ингвар, - И чем это мешают ему... знакомые?
- О, Бог мой! - вздохнула Лауренсия, - Бетте очень трудно. На его плечах огромная ответственность... А эти думают, что их личные интересы важнее, чем судьба мироздания!
- А мне Бетта говорил... лично говорил, что я должен помешать спасти мир. То есть, долг Бетты - разрушение?

Лауренсия изящно поморщилась и снова вздохнула. Ее поведение было соткано из литературных штампов, и Ингву все больше казалось, что она - ненастоящая.
- О Ингвар, зачем же так грубо? Разве разрушение - цель Кочири?! О нет, все гораздо, гораздо глубже!
- ...Я отказываюсь. Я не хочу.

Лауренсия окаменела в кресле. Кошачья гибкость моментально заковалась в броню жестокой твердости. Ингв внезапно понял, что боится леди Лауры.
- Вы можете не хотеть. Бояться. Но не это главное. Вы обязаны помешать этим двоим. И вы это знаете. Слушайте, мистер Майасски: если вы откажетесь выполнять нашу просьбу, мы снимем вас с этой роли. Вообще снимем. Навсегда. Понимаете намек?
- Вы мне угрожаете? - медленно и раздельно проговорил Ингвар, больше всего желая, чтобы Лаура не заметила, что он ей верит.

Броня исчезла, сменившись мягкостью и пушистостью:
- Что Вы, Ингв?! Бог мой! Я - Вам? Угрожаю? Нет, о нет! Я Вас прошу, по-человечески прошу: выполните просьбу Бетты. С Вашими-то возможностями... грешно отказываться.

Ингвар посмотрел в холодные, неженские глаза леди Лауренсии. В них он увидел, что если откажется или попытается отказаться, Лаура, не меняя выражения лица, достанет из сумочки пистолет, прострелит ему обе ноги, а потом, стоя над кричащим человеком, с мягкой кошачьей улыбкой скажет: "О, Бог мой! Ингвар, я действительно сожалею" - и прострелит ему голову.
- Вы еще скажите: "Побойтесь Бога".

Она рассмеялась искреннейшим в мире смехом.
- Ну так как, друг мой?
- Что я должен делать? - глухо спросил Ингв.
- Ничего не должны, ничего, Бог мой! Ингвар, Вы совершенно добровольно поможете нам с Беттой.
- Предположим, - устало сказал Ингв, - так в чем будет заключаться моя помощь?
- Сущий пустяк. Их зовут Лиззи Бенгт и Джон Трегарт. Их фото, - карточка скользнула меж пальцев женщины на столик, - Ваши люди уже ищут их. Вам же нужно поговорить с ними. И обезвредить.
- Убить?!
- Зачем же? Их жизнь или там смерть совсем никому не нужна. Главное - изъять у них кое-что.
- Что же?
- Имплантат. С поясничного отдела позвоночника. У Бенгт -чип-шифр. У Трегарта - "ключ".
- Ключ от чего?
- "Ключ" от ТУ. Терминала Управления. "Ключом" запускается самодеструкция ТУ. И если она... запустится... разрушить это ложное ответвление реальности станет невозможным.
- Чем оно вам не нравится? - сухими губами спросил Ингвар.
- Оно у... ужасно. Правда. - В голосе железной леди Лауры пробилось что-то женское, - вы тут не жили, вам не понять. Здесь же с ума можно сойти... Да здесь половина - сумасшедшие! Зеркала отражают наоборот. Листья осенью не желтеют, опадают так. А снежинки - просто белые шарики!.. И кино тут... черно-красное! Я не могу во всем этом жить!! Эти жуткие синие лучи в полдень!!! Эти!..
- Успокойтесь, Лаура! Успокойтесь...

"Боже, меня бы кто успокоил".
- Да спокойна я! - вскочила она. Схватила со столика бокал, сделала большой глоток.

Безмятежность, поддельная кошачья безмятежность вернулась к ее лицу.
- Вы поняли, что нужно сделать, Ингвар?
- Нет. Как я... я должен буду извлечь эти чипы-ключи? Вырезать?!

Вопросы типа: "Какие это "мои люди"?" предусмотрительно заданы не были. Ей совсем не обязательно знать, каким действительно лохом он себя чувствует.
- О Ингвар, у Вас прекрасная аппаратура и великолепные врачи. Небольшая операция. Имплантат передаете мне или Бетте, а этих - на все четыре стороны.
- А полиция? Ну, милиция? - Во время беседы у Ингвара сложилось впечатление, что они находятся в Америке.
- Здесь нет ни того, ни другого. Вы так и не поняли. У ОХР нет государственных структур.
- ОХР?
- Объединенная Христианская Русь. Так называется это государство.
- А этот город? - спросил у женщины Ингв.
- Сковия. Столица ОХР - Сковия.
- Какой сейчас год? - потерянно спросил Ингвар.
- Тут нет понятия "год". Сейчас идет шестнадцатый мегачас второй эпохи, первая четверть.
- Кто правит этой страной?
- Объединенное научно-религиозное руководство. Его называют Конгрессом.
- А как же расследуют преступления? Кто следит за порядком?
- Вероятность справедливости. Человек, совершивший преступление, умирает в некотором проценте случаев.
- Кто... вершит справедливость?
- Не знаю. Бог. Высшая сила.
- Для меня существует эта вероятность?
- Ингвар. Сосредоточьтесь и поймите, наконец: вы вне закона. Понимаете? Вне закона! Вы безнаказанны для... многого. Кроме...
- Кроме?
- Бетты. И этих двоих.
- Лиззи и этого... Трегарта?
- Я не должна была вам этого говорить. Я ухожу. До свидания, Ингвар.

Она вышла из гостиной - прямая, холодная, прекрасная. Ингвар взял из вазочки орешек, съел его и только потом подумал, что надо было проводить гостью.

Он подошел к стеллажу, взял с него первую подвернувшуюся книгу, раскрыл. Книга была напечатана довольно-таки странным способом: текст был вдоль, а не поперек корешка.

Впрочем, по словам Лауры, здесь многое было странным.

"Тот, кем вы являетесь, не обязан быть вежливым, - прочитал Ингвар, - Он должен быть жесток".

И тут Ингву пришла в голову гениальная мысль. "Весь мир - театр", - сказал Шекспир. Этот мир... придуман. Искусственно создан. Этот мир... Театр? Нет, не совсем, но близко, близко...

Дверь в гостиную отворилась снова, и в нее вошел какой-то мужчина. Прежде чем Ингвар успел вынырнуть из своей гениальной мысли, мужчина подошел к нему.
- Сделано, Ингвар Борисович, - сказал посетитель и положил на столик перед Ингвом диктофон.

Ничего, кроме "спасибо", Ингвар придумать не смог.

Закрутилась пленка в маленькой кассете. Диктофон зашипел, щелкнул и издалека, но внятно крикнул женским голосом:
- Джон!

Послышался топот, какие-то хлопки, которые Ингвар не сразу признал за выстрелы.

"- Стойте, стреляем!
- John, let we go! Go, oh, John! Please, don't kill us! Please...
- Руки за голову! Двинетесь - стреляю.
- No, no... Please...
- Имя? Вотс ё нэйм?
- Lizzie... oh, Liz Bength! We have no gun!
- А ты? Эй, глухой?! Имя твое, сволочь!"

Молчание. Негромкий мат, глухие удары, хриплый мужской стон:

"- I'm John Tregart... Oh, fuck!.."

Ингвар выключил диктофон. Осторожно положил его на столик.
- Вы их поймали? Они у вас?

Мужчина кивнул.

 

IV

У Ингвара вдруг разболелась голова. Внезапно и резко. Он попытался вдохнуть, сжал виски, в голове что-то загудело, мир покрылся сверкающей белой паутиной. Ингв, наверное, очень побледнел, так как секъюрити сделал движение поддержать его.

И тут погас свет.

Охранник одним прыжком очутился у окна и быстро открыл жалюзи. Свет ринулся между белыми пластинами, осветив пистолет в его руке и Ингвара, без чувств валяющегося на ковре.

Дальше все происходило быстро, будто скучный фильм решили ускоренно прокрутить.

Охранник повторил прыжок в обратном направлении. Наставил ствол на закрытую дверь, а свободной рукой тряхнул Ингвара.
- Ингвар Борисыч! Шеф! Очнитесь!

Дверь с треском распахнулась, и молодой бритый охранник с кольцом в губе ввалился в проем.
- Ой, блин, Иннокентий Палыч, они сбежали!
- Придурок! - заорал вышеназванный, замахиваясь на молодца пистолетом: - Чуть не застрелил тебя, идиота!

И тут до него дошло.
- Сбежали?! Как?!
- А я не знаю, как, - глупо сказал бритый, - сбежали и все...
- Ах ты, елкин кот!.. Мать твою, приводи шефа в чувство, дубина! - и Иннокентий Павлович вылетел в дверь.
- Эй, шеф, - затряс Ингвара парень, - эй, шеф, ты живой?
- Ты кто? - слабо спросил Ингв, видя серебряные пятна, пляшущие вокруг чужого лица.
- Болт я, шеф... Эй, а у тебя не это... не сотрясение, блин? Я Очкана позову, хошь?
- Кого?.. Очка... Что? - соображать было сложно. Видеть тоже.
- Очкан, шеф, главный лечила наш. Эй, шеф, я его позову, а то что-то...
- Отвянь, - просипел Ингв, приподнимаясь, - где этот?.. с диктофоном?
- Кто, Кирпич? Ловить побежал.
- Куда ловить?
- Да сбегли они, блин, шеф! - радостно сказал Болт.
- Что со мной? - спросил Ингв, снова ложась, даже падая на ковер - думать полусидя было просто убийственным.
- Ща, шеф, разберемся, - успокоил его Болт, тыкая в кнопочки сотового.
- Але, Очкан? Да знаю, что доктор Вуй, не гоношись, браток... да, а че звоню-то... шефу чей-то плохец... да не, говорит... да, с башкой у него. Бледный такой, глаза мутные... лежит, да. Не трогаю, Очкан, далеко стою... да, типа, шли своих.

И, повернувшись к Ингву:
- Ща Очкан своих лохов пришлет, все путем.

Ингвар услышал топот ног за дверью. Потом он увидел сквозь серебряные нити белые пятна халатов.

Кто-то наклонился над ним, сунул ему под язык горькую таблетку. Внезапно серебро в глазах сгустилось. Звон в ушах поднялся до тончайшей ноты, и Ингвар снова отключился.

Очкан оказался седым невысоким доктором. Без очков, но с огромными "стеклянными" глазами, выпуклыми и всепронизывающими, как рентген.

У него была смешная привычка поминутно тянуть себя за нос и улыбаться. На самом деле Очкана звали Виталием Андреевичем, совсем как дядю Ингвара, только дядина фамилия была Майасски, а докторова - Вуй.

Когда Ингвар пришел в сознание и первым делом спросил у наклонившегося над ним: "Вы врач?", Виталий Вуй успокаивающе сказал, что получил два образования: медицинское и теологическое, так что все в порядке. Когда Ингв выразил свое удивление последнему факту, Очкан потянул себя за нос и мягко возразил, что удивляться тут абсолютно нечему, большинство врачей обязательно получают богословское образование.
- Странно, что вы об этом не знаете, - добавил он.
- А что со мной такое было? - спросил Ингвар.

-Спазм сонных артерий. Если бы спазм затянулся, вы бы могли и умереть, Ингвар Борисович.

Ингвар впервые встретил врача так спокойно и без стеснения говорившего о возможной смерти пациента.
- А от чего у меня это?
- Не знаю. Может быть, от нервов.

"Более того, - подумал Ингв, - это первый врач, так легко говорящий "не знаю" про болезнь".
- Лежите, - сказал Очкан, снова дернув себя за нос, - лежите, Ингвар Борисович, отдыхайте.

Когда Ингвар открыл глаза, он обнаружил у своей кровати Бетту. Профессор читал газету, пошевеливая пшеничными усами.

"Ему надо их сбрить, - подумал Ингв, - а потом покрасить его в брюнета".

Бетта, уловив, что больной проснулся, оторвался от газеты.
- Ингвар, - позвал он, - вставайте. Вам нельзя лежать, вам нужно действовать!
- Будет действовать этот... Кирпич, - пробурчал Ингв и отвернулся о настырного Кочири.
- Что вы, друг мой? При чем тут Иннокентий Палыч? боже, глупость какая. Именно вы, лично, должны помешать спасти мир. Иначе...
- Вы снимите меня с роли? - с убийственной иронией подхватил Ингвар. Он приподнялся на локтях. Лежачее состояние мешало ему говорить с Кочири на равных, и его это бесило.

Профессор с улыбкой следил за попытками Ингвара. Это обстоятельство подлило масла в огонь. Ингв принял сидячее положение и уже открыл было рот, чтобы высказать зарвавшемуся Кочири все, что он о нем думает, как Бетта со сноровкой медсестры в десятом поколении вложил ему в рот какую-то таблетку.

Пока больной усиленно соображал, что с ней делать, Кочири начал говорить:
- Мой друг. Пришло время кое-что вам рассказать. Насколько я понял, вам в голову уже приходила мысль, что этот мир выдуман. Смею вас уверить, он такой же, как и наш с вами. Почти. Только на самую капельку менее настоящий. Чуть-чуть смещен, ну, скажем, с центра масс. Неустойчив, несимметричен и немного ирреален.

Зачем мне нужно его разрушить? Вы не поверите, но... он мешает нашему миру. Наверное, наш мир столь несправедлив потому, что рядом с ним цветет и плодоносит этот. Неправильный, смещенный и жизнестойкий. У вас хорошая биологическая подготовка, вы должны меня понять: мутации бывают вредными, да, в большинстве случаев. Но очень редко они оказываются полезными. Черт побери, как вы говорите, Ингвар. Этот мир оказался более эволюционно продвинутым, чем наш. Его мутация оказалась полезной. И он жестко конкурирует с нашей реальностью, ведь вы знаете, что внутривидовая конкуренция - самая сильная, а этот мир так похож на наш... вы, наверное, заметили. Если не суметь подавить этот мир, наш покатится в пропасть, отстанет, вымрет.
- Я понял вас. Но я не верю вам.

Бетта с интересом взглянул на Ингвара.
- Вас не удовлетворяет альтруистичность этого оправдания моих действий?
- Я просто вижу, что вы лжете. И вижу, что вы знаете, что я это вижу. Зачем?

Какая-то искорка блеснула в раскосых глазах.
- Ну, я могу дать еще одно объяснение. Но вас оно не удовлетворит, так как вы настроены не верить мне. Хотя оно близко к правде.

Ингвар молчал.
- Так вот... э-э... Мне нужно разрушить этот мир. Не со зла, меня не раздражают его особенности. Я не Лаура.

"Весь мир - театр", - неправда. Мир, тот или этот - реальность. Пока. Я хочу сделать из этого мира Фильм. Гениальный, потрясающий, грандиозный фильм-катастрофу. Не потому, что я хочу подчинить людей своей злой воле. Этого у меня не выйдет, как не выходило у других. Деньги, Ингвар, тоже не главное. Недостатка в средствах я не испытываю.

Другое, Ингвар. Сила?.. нет. Не знаю, как вам объяснить. Я знаю, что я могу это сделать. Только я, больше никто. Единственный шанс сделать из мира произведение искусства.

Ингвар напряженно ждал продолжения. Он нутром чуял в этих словах зерна правды. Но где именно?!
- Ваша роль, Ингвар... роль ответственная. Злой гений, Фантомас, Саурон. Отрицательный герой.
- Я не хочу разрушать этот мир, Бетта.
- Не хотите? Боже, глупость какая!.. Ингвар...
- Я читал одну книгу, Бетта... - перебил его Ингв, - "Войти в образ". Все, что вы предлагаете мне, очень смахивает на то, что некий Мом предлагал артисту Алику. Он тоже предлагал ему мир, в котором нужно сыграть главные роли. И потом тот мир займет Бездна. Какая бездна заставляет вас предлагать мне это?
- Надо же... я не думал, что вы ее читали... Но послушайте меня, друг мой. Каким бы из этих объяснений вы бы не удовлетворились, но вы сейчас встанете с кровати и сыграете свою роль. Вы должны помешать этим двоим. Главным героям. Так нужно - законы жанра. Ну?.. Встаете?..

На Ингвара накатило. Накатило: не сможет отказаться, не сможет отказать этому Кочири, иначе его снимут с роли, навсегда снимут, и не в роли дело, а в навсегда...
- Уйдите, Бетта!.. - истерично выкрикнул он, - Уйдите! Оставьте меня, наконец!!...

Кочири коснулся пальцами спутанных волос Ингва, прежде чем он успел воспротивиться.
- Постарайтесь справиться, друг мой, - почти шепотом сказал Бетта и вышел из палаты.

Дверь за профессором закрылась. Еще полсекунды Ингвар молчал, а потом судорожно всхлипнул и уткнулся лицом в подушку.

Через час из палаты вышел совсем другой Ингвар Майасски. Собранный, сжатая пружина, ждущая, когда давление исчезнет. Жестко сомкнутые губы. Прищуренные, неподвижные глаза.

К чертям двадцать три года, молодость и работку переводчика. К чертям Москву, Велиала и собственную квартиру. К чертям дурацкое письмо в компьютере, "Буераки" и Бетту. К чертям ОХР с ее Конгрессом, Лауренсию и горничную. И двоих главных героев к чертям.

По коридору шел рыцарь Ингвар Майас, потомок викингов. И это могло показаться смешным только тем, кто не видел Ингвара в тот миг.

И другая кровь просыпалась в Ингваре, кровь Лили Бойль, вздорной американки, дочери того народа, что точно знал: на свете есть плохие и хорошие.

Ему было приказано (и к чертям экивоки и "просьбы") стать плохим. Никогда, - говорила Лили. И прапрадед Ролан Ингвар Майас, в честь которого Борис Майасски назвал своего сына, рыцарь Майас, умерший в конце XIX века, тоже говорил Никогда - Никогда мужчина из рода Майасов не подчинится приказам чужака. И не важно, что это за приказ.

Ингвар шел по коридору, и очки с минусами и сутулость не значили ничего.

Он принял то решение, которое не мог не принять Майасски - викинг и американец. И что еще важнее, решение, которое принял праправнук Филиппы Градской и сын Лики Щербиной. Русский.

В Ингваре эти решения слились в одно: неотвратимое, как ярость викинга, как вера американца в торжество добра, и как русская сила.

Патетика? Фигня. Неважно.

Он нашел Иннокентия Павловича в гостиной и взял его за отвороты рубашки. Со стороны группа показалась бы забавной: невысокий, худой Ингв и качок-секъюрити в черном пиджаке и галстуке.

Но ни Ингвару, ни Кирпичу Кеше, ни кому-то еще, кто вполне мог бы притаиться за любым креслом, так не показалось.
- Информация о Бенгт и Трегарте. Людей, оружие, машины. Немедленно.
- Да, Ингвар Борисович, - ответил Кеша.

Через пять минут в гостиной стояли еще восемь охранников. За это время Иннокентий успел рассказать шефу то, что тому было нужно. Возможное местонахождение, возможные сообщники, вооружение и лучший, по кешиному мнению, способ захвата.

Через десять минут две машины выехали из гаража дома Ингвара Майасски.

 

V

Они отыскали двух нужных им людей довольно скоро. Как в кино.

Впрочем, почему "как"?

Две одинаковые машины, похожие на джипы и жигули одновременно, очень модные тачки "Volvo-Benz", остановились перед забором. За оградой угадывались контуры здания, совершенно темного в ранней ночи, без единого светлого окошка.

Из машин вылезли десять мужчин в темных куртках. Один из них подошел к воротам, чем-то приглушенно лязгнул и распахнул створки. Ворота открылись с тонким тоскливым воем, в заключение шелестнув по осенней траве.

Десятка, вынув из-под курток стволы тринадцатизарядных "магнуков", вошла в сдавшуюся без боя крепость. Их шаги таинственно отдались в глубинах огороженного сада.

Сразу у ворот отделились двое - охранять вход и присматривать за тачками. У дверей темного здания - еще двое. Один из оставшихся шестерых быстро и негромко вскрыл замок, разошлись тяжелые деревянные двери, и шестерка вошла внутрь.

В здании зажегся свет. Замигали над головой вытянутые лампы, тихо, по-деловому, загудев. Шестеро снова разделились, уже на пары, по паре на этаж. Ингвар и Иннокентий Павлович обследовали первый.

Конечно, они оказались именно на первом этаже. Около закрытой задней двери. Мужчина пытался открыть ее, но почему-то у него не получалось. Почему-то? Законы жанра: близилась последняя встреча героев и злодея.
- Стоять, руки вверх, - негромко сказал Ингвар. Его голос раскатился по зданию, будто усиленный мегафоном.

Мужчина и женщина испуганно повернулись. Только сейчас Ингв разглядел их: Лиззи и Джона.

Она - блондинка с широкими губами, одетая в джинсы и легкую курточку, совершенно непохожая на Лауренсию, но почему-то напомнившая Ингвару именно ее. Он - высокий худощавый мужчина с бледной кожей, в щегольском пальто и мягкой шляпе.

Глаза у обоих были одинаковые - испуганные до смерти. Такие глаза не имеют цвета.

Английский пришелся на язык легко, будто грубое слово:
- Лицом к стене. Ноги шире плеч. Кирпич, обыщи их.

Пистолет лежал в руке привычно, как авторучка. Ингвар знал, что, выстрелив, попадет туда, куда захочет.

Иннокентий легкими движениями рук обыскал обоих. У мужчины, Джона Трегарта, был отнят пистолет. У женщины - два коротких, очень коротких ножа, из тех, что умещаются в кулаке почти целиком и бьют незаметно и смертельно - в глаз, в шею, в печень.

Неважно. Их отняли и заткнули за пояс.

И ни у кого не возник вопрос: почему они не воспользовались оружием?

Секъюрити немного отодвинулся от двоих, последним, точным взглядом проверяя их на безопасность.

Иннокентий не увидел кулака Ингва с зажатым в нем пистолетом, обрушившегося ему на голову. Он только охнул и мешком свалился на ковер.

Главный злодей должен быть один.

Но это, черт возьми, Ингвара не интересовало.

Мгновенная радость, вспыхнувшая в глазах героев, угасла. Пистолет был направлен на них. Немного влево - на Джона, чуть правее - на Лиззи.
- Мне нужны "ключ" и шифр, - сказал Ингв. Он отступил на два шага назад. Еще дальше, еще меньше шансов у Трегарта броситься на него.
- Эй, охрана! - крикнул Ингвар. Те, что стояли у входа, были рядом через несколько секунд.

"Предавать своих - первая обязанность злодея, - подумал Ингв, - ну и пусть".
- Они оглушили Кирпича. Наденьте на них наручники.

Скоро двое героев были скованы лучшим из способов: крест-накрест, спиной к спине, так чтобы короткая цепочка одних наручников скрещивалась с цепочкой других.

Теперь нужно было убрать охрану.

"Стану убийцей? - сухо подумал Ингв, - неважно".

Он вспомнил слова Лауры: "Вы вне закона. Вы безнаказанны, до вас могут добраться лишь... Бетта и эти двое". Спасибо, Лаура. Стану убийцей, спасибо. Ты не должна была мне этого говорить, я помню. Спасибо, что сказала.

Ну и что. Неважно.

Он нагнулся над поверженным Иннокентием. Ножики мгновенно перекочевали в его ладони. Еще миг - и один нож торчит в горле одного охранника, а второй - в глазнице другого. Прекрасно. Они даже не вскрикнули.

Лиззи Бенгт смотрела на него огромными, безумными глазами. Джон еще пытался как-то держаться за реальность, но и его взгляд уже съедал страх.

Простите, Джон и Лиззи. Так нужно. Зло всегда бывает побеждено - законы жанра, черт возьми. Я не хочу быть злом, и не буду им. Злом...

Злом будете вы. Я снимаю себя с роли. И назначаю на другую - вашу. Я снимаю с роли вас - уже навсегда.

Смерть сжалилась над обоими - они умерли без боли. Пуля под затылок из "магнука" с глушителем. Это совсем не больно. Пистолет плавно опустился и наткнулся дулом на лежащего Иннокентия.

"Я убийца!! - кричал кто-то внутри Ингвара, - Я - убийца!!!"

Неважно. Наплевать.

Когда нож взрезал кожу и мышцы убитых героев, Ингв на мгновение пришел в ужас. Пять смертей за пять минут. Он убийца.

А потом, в его руке - две металлические пластинки. Кровь смыта в подвернувшейся раковине.

Больше к Ингвару страх не возвращался. Он чувствовал себя правым. И он спустился в подвал, откуда-то зная, что именно там - ТУ. И в душе умерло раскаянье.

Когда он вошел во внутреннюю память компьютера, навсегда исчезло что-то еще. Тогда он не понял, что именно. Когда он ввел в компьютер код-ключ, а потом чип с шифром, он не думал ни о чем. Просто с победной улыбкой, уставшей и издевательски мудрой улыбкой Героя, смотрел на экран, где мигала заставка:

"Запущена самодеструкция ТУ".

Через десять минут он понял, что натворил. Короткий, судорожный миг прозрения. Мгновение, растянувшееся на... неважно.

Ингвар внезапно понял, кто он.

Не Ингвар Борисович Майасски, переводчик с английского, подрабатывающий у кандидата наук Велиалова.

Не мистер Майасски, хозяин богатого дома в Сковии.

Даже не главный злодей это глупейшего в мире фильма.

Он - Главный Герой, тот, кто спасает мир. Кто всегда прав. Кто убивает, не жалея. Кто побеждает всех, кто против. Кто...

Неважно.

И боль обрушилась сверху.

Потом это короткое мгновение окончилось. Навсегда. Из дома вышел тот, кто творит Добро. Тот, кто спас мир. Ингвар Майасски, Главный Герой.

Роль сыграна прекрасно, Ингвар.

 

Часть вторая

Свобода, за которую умирают.

I

Шел двадцать первый мегачас второй эпохи. Члену Конгресса Ингвару Майасски, архиерею второго округа, было, по счету мира, в котором он родился и о котором почти забыл, сорок три года. Почтенный возраст. Хороший, удачный возраст.

У него была жена, Лауренсия Клински, у него были две любовницы и слава человека, спасшего мир. ОХР лежала у его ног послушной собакой. Его совета спрашивал сам председатель Конгресса, патриарх Сковийский и всея ОХР, Учков Брут Георгиевич.

Он был счастлив. Он спас мир. Жизнь текла неторопливо и спокойно, как ни пошло это звучит. Работа, не слишком обременительная и довольно высокооплачиваемая. Постоянные охоты-бани с Виталием Авраамовичем Эрцем, архиереем седьмого округа. Очень дорогой автомобиль, коллекционный "Мак-Гарри 335" (и пять других, менее крутых, но ведь это уже мелочи, правда?). Умеренное меценатство, расчетливое попечительство.

Ингвар был хорошим человеком, он был хорошим, он был Главным Героем. Ему нравилась такая жизнь.

Иногда он встречал на раутах Бетту. Раскланивался. Улыбался. Шутливо называл Режиссером. Бетта улыбался в ответ, топорща свои вечно взъерошенные усы. Он так и не постарел, профессор Кочири. Он так и не изменился.

И иногда называл Ингвара Последним из Пьющих шампанское. Ингвару это не нравилось, это будило в нем какие-то странные воспоминания.

А Бетта все чаще и чаще попадался ему на глаза. Все чаще улыбался, все чаще звал Пьющим шампанское. Что-то должно было произойти. Очень скоро.

Ингвару чудилось - грядет вторая серия. Но он гнал от себя это ощущение, что удавалось сравнительно легко.

 

II

В Москве шел дождь. Да, в далекой от ОХР Москве шел дождь: стучал в окно Андрея Григорьевича Велиалова, сидящего за письменным столом и старательно расчерчивающего график чего-то очень скучного, вроде жизненных волн в такой-то популяции леммингов.

Шелестел в листьях рябины за окном квартиры Лики Алексеевны Майасски, в девичестве Щербиной, поседевшей сорокалетней женщины, у которой год назад пропал сын со странным именем Ингвар. Всего лишь год назад. Так мало. Так много.

Шел двухтысячный год. Последний год двадцатого века.

И этот самый дождь, так ласково шепчущий тем, кто сидел в теплых квартирах, холодными, нехорошими струями изливался на черные, до плеч, волосы молодой женщины лет двадцати пяти.

Она шла по осенней, сырой улице, промокшая с головы до ног, дрожащая и несчастная. Хорошо, что идет дождь. Не видны слезы на щеках. Хорошо.

Просто прекрасно.

Домой идти нельзя. Там она обязательно наглотается таблеток или утопится в ванне. Нет, только не домой. К знакомым тоже идти нельзя. Там она устроит истерику, там она перепугает всех, нагрубит и выбежит вон. Тоже ни к чему. По той же причине не подходили и общественные заведения.

Ее одежда давно промокла насквозь. Ей было холодно. Но она все шла и шла, по мокрому тротуару, по грязи, по чему угодно. Ей было холодно. Ей было все равно.

Эту женщину многие звали Инной. Папа, умерший в прошлом году, звал ее Наней. В паспорте было записано: Инанна Васильевна Бехтерева. Бывшие однокурсники звали ее Эфой, за привычку вместо "черт", "блин" и т.п. говорить "эф-фа". Было ли это сокращением от англо-русского "эх, fuck", имелась ли в виду змея эфа, она не знала и сама.

А он... он звал ее Ини. Звал... Слезы, приостановившееся было, снова потекли по щекам. За раскосые глаза и веру в Будду его прозвали Китайцем. Для других он был Славой.

И для нее он некоторое время тоже был Славой.

Теперь же его не звали никак. О, Будда!.. Совсем никак... И слезы опять полились из уставших глаз.
- Славочка, Славочка, - бессмысленно шептала Инна, раскачиваясь, будто маятник наоборот. - Славочка, милый, ну зачем же ты так, я же не виновата, что любила тебя...

Она не помнила, сколько она простояла под дождем. Почувствовала только, как на ее плечо опустилась чья-то рука. Глаза, которые смотрели на нее, были чуть раскосыми. Серыми. Странно, как она смогла разглядеть их цвет.

Она уткнулась сероглазому в плечо, и он обнял ее, зашептав что-то ласковое, а потом куда-то повел. Дождь хлестал по черному асфальту, взметая мокрые желтые листья.

Этого человека звали Бетта Кочири.

Профессор привел дрожащую, мокрую женщину в двухкомнатную квартиру, очень чистую и обставленную в стиле "теплых красок". Светло-красные ковры на полу, обои бархатно-розовые, над белоснежным кружевным тюлем веселые занавески. Мягкая мебель заправлена "меховыми" светлыми покрывалами. Между комнатами - стеклянные окна в стенах, сделанные так, чтобы из спальни была видна кухня.

Трогательные одряхлевшие книжные полки, заставленные старыми книгами и хрустальными вазами. Квартира будила в душе ощущение "советского счастья": солнце, воздух и голубь мира, улетающий в высокое небо.

Бетта усадил Инну на мягкий алый пуфик, перед этим сняв с нее мокрое пальто. Инна села - безвольная кукла. Кочири вздохнул, присел рядом с ней на корточки, потом что-то вспомнил, встал, сходил в ванную и вернулся, держа в руках махровое апельсиновое полотенце и тапочки сливочного цвета.

Снова присел перед безучастной Инной, стал развязывать жесткие, мокрые шнурки ее полусапожек. Легко и осторожно стянул с ног. Под сапожками были тонкие колготки, разорванные на большом пальце.

Бетта взглянул на мокрые, белые от холода ступни и осторожно подцепил колготки ногтями, потянув на себя. Инна машинально поползла по пуфику назад, позволяя колготкам соскользнуть с ног.

Колготки Кочири развесил на близстоящем стуле, чтобы сохли, а потом стал бережно оттирать ступни Инны полотенцем. Закончив, нацепил ей тапочки. Сходил на кухню, принес на донышке огромной чашки холодного глинтвейна. Инна выпила. Бетта постоял около нее полминуты, но она так и не ожила.

Профессор вздохнул, взял в ладони ее холодные щеки, приблизил свое лицо к ее, словно хотел поцеловать, пристально всмотрелся ей в глаза. Прошло три секунды, и Инанна вздрогнула, отшатываясь.

Бетта отвернулся, достал из шкафа теплый халат и издалека, не приближаясь, протянул его непонимающей Инне.
- Переоденьтесь, пожалуйста. Вы замерзли.
- Кто вы? - спросила Инна.
- Меня зовут Бетта Кочири, - ответил он и добавил: - Режиссер. Переодевайтесь.

Профессор вышел из комнаты, задернув окно в стене легкими, в красный цветочек, занавесками, чтобы предоставить гостье возможность переодеться.

Когда Инанна, запахнутая в халат, вышла на кухню и осипшим голосом попросила фен, Бетта заваривал чай.
- Вы знаете, у меня тут нет фена, - рассеяно сказал он, - возьмите полотенце.

Вскоре Инна вернулась с полотенцем на голове. Профессор указал ей на стул, и она села.
- Как вас зовут, могу я... э-э... поинтересоваться?
- Инна, - прошептала она.
- Очень приятно. Я - Бетта. Бетта Кочири, - счел он нужным повториться.

- Я помню, - так же шепотом сказала она.
- Можно мне сделать вам небольшое предложение?
- Можно, - безжизненным голосом ответила Инанна и плотнее запахнула халат на груди.
- Боюсь, вы меня не поняли, - ласково сказал Бетта, улыбнувшись одними губами, - чисто деловое предложение.

Равнодушный взгляд Инны прервал его. Он вдруг понял, что в ее состоянии даже предложение прыгнуть с крыши будет чисто деловым, что ей, в общем-то, наплевать, чего от нее хочет нестарый еще, стильный мужчина с раскосыми глазами и пышными усами. Что жест, запахивающий халат, был чисто рефлекторным, выражающим скорее температурное, чем моральное неудобство.
- Вы не хотите больше жить здесь? - спросил Бетта.

Вопрос остался без ответа, и Бетте пришлось сформулировать его по-другому:
- Скажем так, если вы исчезнете, кто-то будет огорчен этим?

Инна покачала головой так горько, что Кочири стало немного не по себе.
- Мне кажется, у вас есть прозвище, - помолчав, сменил тему Бетта, - да?
- Эфа, - тихо ответила женщина.
- Эфа - это Офелия? - переспросил Бетта.

В глазах Инанны проскользнуло смутное удивление.
- Я действительно играла Офелию. В школе. Но Эфа - это не из-за этого. Присказка у меня такая: "эф-фа"...
- Это не важно, - задумчиво сказал профессор, - важно то, что вы играли Офелию...

Через час Инанна тихо спала на длинной и широкой кровати в спальне. Окно в кухню было зашторено, чтобы спящей не мешал свет.

На кухне сидел Бетта. Сидел и разгадывал кроссворд в несуществующей газете "Барсук - норвежские кроссворды". Вскоре после того, как он написал слово "касатка", отвечающее на вопрос: "Тюлень-убийца", голова его упала на руки, и он заснул.

Снилась ему какая-то муть: синее солнце поднималось все выше, убивая на планете жизнь, а на горе стояли двое, герой и злодей. Оба были обречены: злодей - на смерть, герой - на победу. Оба были одинаково несчастны. А где-то за синим солнцем, где-то за кадром, сидел режиссер с усталой улыбкой и готовился сказать: "Стоп, снято". Режиссеру было очень скучно.

В шесть часов утра, когда ночь еще и не думала заканчиваться, Бетта проснулся. Пошел в спальню, минуты две смотрел на спящую Инну, не понимая, что эта женщина делает в его доме.

Потом вспомнил, поправил на ней одеяло. На цыпочках вышел в гостиную, включил там свет, отыскал бумагу с ручкой и написал несколько строк крупным, размашистым почерком. Достал запасные ключи, положил их и записку у кровати Инны, оделся и вышел из дома.

Инна проснулась около девяти, когда рассвет уже начался. Вчерашнее состояние как-то рассосалось, боль немного забылась, и к ней вернулась способность нормально рассуждать.

"Надо же, не изнасиловали", - подумала она, зевая и нашаривая ногой тапочек. Нога наткнулась на холодное и железное. Инна приоткрыла один глаз. На полу лежали ключи и сложенная бумажка. Методом исключения Инанна сообразила, что наткнулась на ключи.

Ладно, пора наткнуться на бумажку.

"Любезная Инанна,
чувствуйте себя как дома, кушайте, что найдете. Если что - закрывайте квартиру, уходя. Ключи оставьте себе, потом занесете. Но все же надеюсь увидеть Вас у себя в гостях, когда вернусь (около полудня).

Ваш,
Бетта."

С запиской в руке и ключами в другой Инна дошла до ванной. Ее встретила молочного оттенка плитка и розовый кафель на полу... вчера она их не заметила... эф-фа... Положив на полочку свою ношу, Инна умылась. Вытерлась о приятное махровое полотенчико.

Голод потянул ее в кухню. Там на столе обнаружилась газетка сканвордов, до которых Инанна была охотница. "Барсук, - прочитала она название, - ишь ты, какие-то новые".

Налив себе сготовленного чая и соорудив три бутерброда из найденных в холодильнике продуктов, Инна решила порешать "Барсука" - вслух, без ручки.

"Единица длины" - "метр". "Столица Португалии", кончается на "м" - ... Лиссабон... ЛиссабоМ?.. может, не "метр"? Да нет, точно метр. Ошибочка!

"Священная книга мусульман". Коран. Нет, четыре буквы. И последние две буквы - "ра". А первая... "Фильм Люка Бессона". "Такси"... первая - "т". Тора, что ли? Нифига себе, "мусульман"! Бред. Бракованный какой-то кроссворд.

Инанна чувствовала, что ей необходимо что-то делать. Чем-то занять руки и разум, чем-то простым и обыденным. Может, ей уйти отсюда? Этот Бетта подчеркнуто давал ей понять, что не держит.

Уйти. Зачем? Ходить по Москве, ненавидя город, улицы, людей, небо... Инна не любила ненавидеть. Она нашла свою одежду, потрогала ее - еще мокрая. Последний аргумент в пользу "не идти".

Женщина побродила по гостиной, рассматривая книги на полках. Подошла к телевизору и включила его. Телевизор показал рябые полосочки. Оказалось, что у него нет антенны, зато есть видик.

Подбор кассет на тумбочке был чисто домашним. Очень небольшая видиотека, покупных кассет раз-два обчелся. На остальных аккуратный почерк Бетты: "Фантомас", "Пятый элемент", "Поле битвы - Земля"... "Проект А", "Сердце Ангела"... Были даже детские кассеты, несколько индийских фильмов. Казалось, видиотека принадлежала семье с детьми. Но никаких других признаков семейного счастья в квартире не наблюдалось.

Типичная квартира одиночки. Правда, аккуратного одиночки.

Она засунула в видюшник "Элемент", сделала звук потише и прилегла на диванчик, свернувшись в клубочек.

На середине фильма она сумела улыбнуться вполне искренне. Прогресс.

Как раз, когда синюшную певицу застрелили, в замке послышался звон ключей. Так что эстетический процесс вынимания камней из трупа Инна пропустила.
- Инна, вы дома?
- Да-да, дома, - откликнулась она, приподнимаясь.
- Что смотрите? - поинтересовался невидимый профессор.
- Да так... - чуть смутилась Инна, - "Пятый элемент" ваш... ничего, что взяла?
- Смотрите, смотрите. Полезно. Я, в общем-то, сейчас в магазин пойду. Вы что к обеду будете?
- Да нет, спасибо.
- Да нет уж, пожалуйста, скажите.
- Пельмени, если можно, - попросила Инанна, делая попытку встать с диванчика.
- Лежите, лежите, - пресек попытку бдительный Бетта, - смотрите, а то без вас там всех перестреляют.
- Не всех, - отозвалась Инна, - главные останутся.

Внезапно Бетта вошел в комнату. Нет, вбежал.
- Что? Что вы сказали?
- Главные... эти, герои... останутся. Ну, эти, рыжая и, как его, Брюс Виллис!..
- Останутся... - повторил Бетта и так широко улыбнулся, будто услышал объяснение в любви.

Примерно такой диалог состоялся после второго пришествия Бетты:
- Вам нравится "Пятый Элемент"?
- Да, - ответила Инна. Ей не нравился фильм. Сейчас ей вообще мало что нравилось.

Бетта помолчал, а потом спросил:
- Хотели бы вы - так? Ну, спасти мир, как... э-э... Лилу?

Инанна сочла вопрос отвлеченным. Именно это ей сейчас нужно: отвлеченные вопросы, неправдивые ответы...
- Да, - сказала она.
- Ну, вот и чудесно, - обрадовался профессор и подал Инанне руку: - Могу я пригласить вас в гостиную?

Подойдя к телевизору и так и не выпуская руки Инны, Бетта одним виртуозным, сложным движением выудил кассету, вытряхнул ее из обложки и вставил в видеомагнитофон, одновременно умудрившись запустить ее.

На экране появилась надпись.

Инна сощурила глаза, тщась прочитать мелкие прыгающие буквы...
- Добро пожаловать в новую жизнь!!! - оглушительным тенором взвыло у нее в ушах. Больше она не помнила ничего.

 

III

Бетта нашел другого Главного Злодея. В том мире, куда попал Ингвар. Не сказать, чтобы это далось ему легко... но и не так уж сложно, зачем говорить неправду.

Нашел - этого достаточно.

Он был довольно странным... человеком. Хотелось добавить "молодым", хотелось придумать ему историю жизни, роковую и романтическую, но... Режиссер даже при желании не смог бы этого сделать.

Он был довольно странным. И, к сожалению, не слишком молодым. И, может быть, не очень-то человеком.

Тонкая, изогнутая фигура, неестественно блестящие белки болезненно распахнутых глаз, улыбка неба, разорванного пополам атомной бомбой. Пять наречий мира на языке, ни миллиграмма героина в крови, золотое обручальное кольцо на пальце. Вкус прирожденного дегустатора, гардероб очень обтрепанного хиппи, правда, хиппи-дизайнера... небрежность, элегантная небрежность жизни.

Никого рядом. Многие - недалеко. Очень многие - в постели. По любви, по деньгам, просто так. Но рядом никого - только золото на пальце.

Непонятно, чем жил. Непонятно почти все, но ясно одно: он не гнался за деньгами, за любовью, за славой, за жизнью или смертью. За удовольствием тоже не гнался. Просто получал - из всего.

Его звали Ийорра. Ийорра Ёль.

Когда профессор Кочири в первый раз пришел к Ийорре (а он жил в Дойчландии, в пригороде Берлина), он увидел такую сцену: кухня, заваленная недопомытой посудой, кухня, разбитая люстра под потолком, плачущая молодая женщина в черном платье и стоящий перед ней на коленях Ийорра.

Бетта сначала не понял ситуации. Он и потом ее не понял. А спросить у Ийорры постеснялся.

Когда девушка заметила стоящего в дверях Бетту, она отвернулась, пытаясь скрыть слезы, и с неудовольствием дернула плечом. Ийорра, хотя тоже заметил профессора, никак на него не отреагировал. Он снизу вверх взглянул девушке в глаза, ожидая ответа на не услышанную Беттой реплику.
- Nein, - покачала головой девушка, отходя на шаг, чтобы отдалиться от руки Ийорры, касающейся ее бедра.

Он рывком встал с колен, сокращая расстояние, и точным движением ухватил тонкими пальцами ее подбородок:
- Geh nicht zurűck, - прошептал он, - больше не приходи.

Поцеловал и оттолкнул ее. Девушка задохнулась и закатила Ийорре пощечину.
- So eine Schlampe, - задумчиво пробормотал он, вскидывая руку к обожженной ударом щеке, - ах, сучка.
- Naturlich, com ich nicht! Конечно, не приду! - заорала девушка и выбежала в холл, толкнув стоящего в некоторой растерянности и в дверях Кочири.

Ийорра кинулся за ней. Кидаться так, как делал это Ийорра, смог бы не каждый. Быстро, отчаянно и в то же время как бы для себя, как бы немного не понимая, зачем.

На лестнице послышался топот, и голос Ийорры закричал:
- Einer Lei, ich liebe dich!

"Все равно, я люблю тебя", - перевел для себя Бетта, проходя в кухню. Режиссер оценил чувство, прозвучавшее в высоком голосе этого Ийорры Ёль, умеющего стоять на коленях с искренностью и изяществом статуи.

Когда Ийорра вернулся, его улыбка даже немного ослепила Бетту. Профессор тоже умел хорошо улыбаться, но так у него не получалось.
- Здравствуйте, - сказал он на чистом итальянском, когда Бетта протянул ему визитку.

Он посмотрел на Кочири долгим оценивающим взглядом и еще раз улыбнулся. "Гей", - подумал Бетта, как-то подзабыв о только что убежавшей девушке.

Ийорра не был геем. То, что ему иногда нравились мужчины, не значило ничего. Просто если был способ получить долю счастья, то зачем же пренебрегать им?

"Именно он мне и нужен, - подумал Бетта Кочири, глядя на длинный накрашенный ноготь Ийорры, касающийся подбородка, - именно этот псих". Профессор был прав. Как в первом, так и во втором.

Когда профессор узнал Ийорру получше, он понял, что не ошибся.

Как раз Ийорра ему и нужен.

Голос злого духа, сбежавшего на землю хлебнуть элитного виски, визгливый, безумный смех. Страшное бледное лицо с вечно распахнутыми глазами и длинная округлая шея - жизнь Ийорры могла бы быть омрачена необходимостью пить йод, если бы он не был равнодушен к своему здоровью.

Движения танцора или горящей воды, сладострастие скрипки и полной луны, ртути и тени, талая дрожь несуществующего наркотического экстаза, золото на безымянном пальце, истерика лохмотьев, бледные губы умирающего и ослепительная улыбка воскресшего.

Жестокая безмятежность в душе - вымороженное серебро, осыпающееся само в себя.

Таких людей нет в жизни. На экране они редки.

Первую встречу Ингвара и Ийорры... странно, даже имена похожи... Бетта продумал до мелочей. Когда Ингвар, еще молодой и плохо предсказуемый, легким движением пистолета переписал себя из злодея в героя, Режиссер даже немного растерялся. Потом он быстро понял, что так - даже лучше. Но хватит. Сейчас - иначе. Действие должно идти по сценарию.

Злодей - Ийорра, герой - Ингвар и героиня - Инанна. Вот черт. И у всех имена на "И". То ли дежа вю, то ли почерк гения. Но так уж вышло, делать нечего. Итак, сценарий...

Гелевая ручка сквозит по бумаге, оставляя синий мокрый след... буквы связаны друг с другом наикрепчайшим образом, самыми прочными оковами - оковами слова. И где-то в верхнем углу листа бьется воспоминание: синее солнце ползет в зенит, убивая планету, а на холме стоят двое, герой и злодей, и оба одинаково несчастны.

"Forever", - написано на синем солнце.

Очень плохо видно - горячий воздух забивает как зрачок камеры, так и глаза людей.

Но двое стоят друг против друга, равный против равного, мужчины лет под сорок по счету одного из миров, оба вечно молодые. Один - вечно молодой Герой, не устающий от "я спасу мир!", играющий бесконечную роль азартно и во всю душу, как в первый раз. Другой - вечно молодой Злодей, потому что ни один злодей не умирал, не умирает и не будет умирать от старости, навеки, Forever, он умирает молодым или не умирает никогда.

Или и то и другое сразу.

Ненависть привычна в глазах обоих. Первый ненавидит радостно и открыто, без тени в сердце, и ненависть его заставляет душу счастливо трепетать:¡No pasaran! И не важно, кто "они" и куда "не пройдут".

Второй ненавидит глубоко и привычно, ненависть его бесполезна, но не бессмысленна, ибо он ничего не делает просто так, а без ненависти - нет Злодея. А фильм без Злодея или гениальный фильм, или не фильм вообще.

Ингвар стоит против Ийорры.

Ингвар вечно молод, он спас мир. Ийорра вечно молод, потому что безумен, а у безумия нет возраста.

Ингвар ненавидит того, кто хочет разрушить мир, который он спас, иначе он не может. Ийорра ненавидит его, потому что... просто так, он безумен, а безумию не нужны объяснения.

И теперь двое, которых сторонний наблюдатель может назвать людьми, стоят друг напротив друга, ожидая, когда Режиссер, вечно остающийся за кадром, допьет свой кофе и скажет:

"Сцена встречи, дубль первый. Снимайте, ребята".

"Forever" - забывшись, пишет Бетта посреди строки. А потом моргает и зачеркивает слово, которого не должно быть в его сценарии. Не должно - а оно вылезает вперед, упрямое, как правила игры.

- Ингвар, - расплывается в своей безумной улыбке Ийорра, и блестят расширенные глаза, - давно не виделись с вами, Ингвар.
- Кто вы? - хрипло спрашивает герой, усталым и отчаянным жестом направляя на злодея револьвер.

Ийорра смеется, искренне и визгливо, и разводит руками, открывая себя миру, как открывают грудь пуле. Если учесть то, что у героя в руках револьвер, сравнение престает быть собой.
- Меня зовут Ийорра, Ингвар. Меня зовут Ийорра... - и блестит на пальце кольцо, искренне ненужное, и блестят глаза, искренне безумные.
- Что тебе надо?!

(О, эти вечные всезнание злодея и неосведомленность героя, о, эта неискоренимая банальность!)
- Мне нужен ты, - говорит безумец и осторожно касается языком губ.
- Какого черта?!

Улыбка дергается на губах злодея и умирает в словах:
- Убери пушку... - тонкий, пронзительный жест в сторону ствола, дрожь пальцев, и расплавленная под синим солнцем истерика течет по лицу обесцвеченной кровью.

Безумие глядит на мир, глядит чистым, открытым взглядом ангела, только что познавшего женщину.

Ингвар отводит ствол, но он готов в любое время отразить нападение.
- Ингвар... ты можешь мне помочь. Мне нужна ОХР. Хорошая страна, very good country, the UCR...
- С чего это я буду тебе помогать?

Соленые волны океана плещутся в безумных глазах, и прерывистый вздох слетает с тонких губ.
- Этому множество причин: деньги, власть... жизнь, Ингвар! Горячо всеми любимая жизнь!..
- Зачем тебе... эта страна?
- Всегда хотел посидеть в кресле патриарха, - доверительно улыбается Ийорра, - и всегда хотел любить первую леди государства...
- Ты же псих! - выкрикивает Ингвар, отшатываясь.

Ийорра смеется. Слеза ползет по его щеке, затекая в уголок рта и вызывая страшную улыбку змеи; тело безумца содрогается в приступе не то смеха, не то рыданий:
- Конечно, - шепчет он дрожащими губами, - конечно, псих... иначе зачем мне власть, деньги, женщины?.. зачем мне ОХР?..
- Я убью тебя, - говорит Ингвар и поднимает револьвер, нацеливая его в лоб Ийорре.
- Убей, - говорит тот.

Холодный ствол дрожит у самой кожи, не касаясь ее, и Ийорра делает шаг вперед, чтобы почувствовать, по-настоящему, до конца почувствовать сталь, способную его убить.
- Убей, - повторяет он.

Палец Ингвара три раза дергает курок.

Щелчок. Тишина. Щелчок. Щелчок.

Ийорра стоит под дулом револьвера, задумчиво глядя в глаза Ингвару. Тот некоторое время непонимающе смотрит на него, а потом швыряет ствол оземь и бросается на Ийорру. Первый удар рассекает злодею губу, кровь мгновенно окрашивает белые зубы и вязко стекает к подбородку, Ийорра вскрикивает и вдруг охватывает туловище противника, локтем дугой руки запрокидывая ему голову.

Ингв видит над собой кровавую улыбку, изогнутые в бешеном веселье брови и спутанные длинные волосы... кровь Ийорры падает на щеку Ингвара, как дождинка, и герой вздрагивает.

Но он даже не пытается вырваться, завороженно вглядываясь в страшное бледное лицо. Судорога внезапно передергивает Ийорру, он теснее прижимает к себе Ингвара, который наконец-то приходит в себя и пытается вырваться, но в нынешнем положении ему много неудобнее, и попытка не удается. Ийорра еще пару мгновений смотрит в искаженное лицо героя, а потом одновременно впивается в его губы злым поцелуем и бьет кулаком в висок, не давая отреагировать.

Герой оседает на землю, а Ийорра поворачивается к солнцу, вытирая с губ кровь, словно помаду, и несколько минут просто стоит. Потом подбирает револьвер, заряжает его одним патроном, извлеченным из брюк Ингвара, раскручивает барабан и приставляет ствол к виску бесчувственного героя.

Щелчок.

Ийорра пожимает плечами и приставляет револьвер к своему виску.

Щелчок.
- Что ж, не судьба, - тихо говорит злодей в никуда, размахивается и отбрасывает ствол куда-то за кадр. Потом он уходит, оставляя в кадре все, что ему не нужно. Синее солнце светит ему в спину.

Бетта отложил ручку.
- Бред, - пробормотал он, вспоминая синее солнце с надписью "Forever".
- Бред, - повторил Режиссер, вставая из-за стола и доставая сигарету.

За окном солнце красит мир в ультрафиолет. Полдень.
- Это неправильно, - говорит Бетта Кочири, Режиссер, поднося сигарету к краю листа. Сценарий начинает тлеть.
- Неважно, - бормочет Режиссер, доставая другой лист.

 

IV

Инна открывает глаза. Она связана, сначала она замечает только это и замечает с немалой долей ужаса. Потом до нее доходит, что на ней чужая одежда, джинсы и куртка.

Потом оказывается, что она связана не так уж и прочно, и остальные детали получаются ненужными и становятся неважными. Через несколько минут руки ее свободны, а скоро она избавляется от веревок полностью.

Внезапный скрип двери обрушивает ее сердце глубоко вниз. Она затравленно вскидывает глаза и видит, что в дверях стоит...

Ийорра.

Она не знает, кто он такой. Конечно, она и не должна этого знать.

"Ийорра, - задыхающимся голосом шепчет кто-то в ее голове, - он пришел за тобой... он опасен... беги, Инанна..."
- Девочка моя, - высоким, рвущимся голосом произносит Ийорра, изгибаясь от сладостной дрожи предчувствия, - радость моя...

Два шага, разрывающих тонкую паутинку безопасности. Инна вжимается в стену, она боится его, она очень боится его, проваливаясь в его немыслимо светлые глаза.
- Ты пришла спасать мир? - спрашивает Ийорра, - Зачем? Разве он так тебе дорог?!

"Говори же, - настойчиво понукает чей-то до одури знакомый голос, - говори свои слова". Инанна, словно во сне, поднимает отстраняющим жестом руку и что-то говорит. Она не очень-то понимает смысла своих слов, но уголком сознания, именно тем уголком, который не дал ей перерезать себе вены, знает, что за слова эти ей потом будет стыдно... если вспомнит их, конечно.
- О, говори, королева моя, - выдыхает Ийорра, падая на колени, - о, говори, я же слушаю тебя...

Его руки, влажные от пота, скользят по ее джинсам адски чистым и небесно пошлым движением. Она бьет коленом, бьет в лицо, бьет остро, искренне, не сдерживая удар, чувствуя, как разбивает губы... и чувство это жуткое и радостное, как поцелуй незнакомца на кладбище.
- Нет, стой! - Ийорра рывком охватывает ее колени, не давая ей убежать, и она взмахивает рукой, удерживая равновесие, ее ногти оставляют на щеке злодея три царапины, подтекающие кровью, она вырывается из ослабленной на миг хватки и бежит.

Она бежит по дому, спотыкаясь о неровно постеленные ковры, вниз, вниз, на мокрую, холодную осеннюю улицу, и все бежит, бежит, бежит, спасаясь из этого ужасного места.

Пока с разбегу не натыкается на какого-то прохожего.

Она не знает, что там, в доме, из которого она убежала, Ийорра стоит, отвернувшись к окну, и кровь засыхает на лице его, а рядом с ним стоит Бетта Кочири. "Ты хорошо играешь свою роль, - говорит Бетта, - даже прекрасно". Ийорра смеется, не открывая рта.

Ийорра не знает, что герой и героиня уже встретились. Как бы случайно. "Все во власти Режиссера", - думает Кочири, выставляя на стол бутылку дорогого виски. Он знает, что Инна встретилась с Ингваром абсолютно неслучайно. Forever. Правила игры.

Инна подняла лицо. Тот, с кем она столкнулась, был немолодым, уже начавшим толстеть, но еще гибким мужчиной. Было в нем нечто очень надежное, но вместе с тем и отталкивающее.
- Куда бежите, мэм? - нечетко, спокойно, с ласковым пренебрежением осведомился мужчина.
- Не знаю, - честно ответила Инна, отодвигаясь.

Мужчина, явно никуда не торопившийся, с готовностью выслушать любую реплику женщины воззрился на нее.
- Ну тогда, быть может, вы убегаете? - лениво поинтересовался он.

Инанна закивала.
- От кого это? - удивился мужчина.

Инну передернуло. Она уставилась на рукав собеседника и тихо, будто с удивлением вспоминая, заговорила:
- Я точно не знаю, но мне кажется, что... этот, его зовут...

"Ийорра", - напомнил поселившийся в ее голове голос.
- Ийорра, - почти шепотом закончила Инна.

Мужчина разом посерьезнел.
- Как? - сосредоточенно переспросил он.
- Ийорра, - удивленно ответила Инанна, все же пытаясь вспомнить, откуда она это знает. Не получалось.
- Та-ак, - проговорил встречный, - кажется, вам "посчастливилось" встретиться с этим убожеством. Опишите? - полу-приказал, полу-попросил он.
- Худой, страшный, волосы длинные, темные вроде бы... он... страшный, я плохо помню... еще глаза - безумные.
- Да, похоже, это он, - пробормотал про себя мужчина. - Мэм, меня зовут Ингвар.
- Инанна, - машинально представилась она.
- Возможно, нам нужно поговорить. В более спокойной обстановке. Кафе? - предложил он.

Инанна пожала плечами.

Пока они дошли да кафе, Инна пришла в себя. Этот мужик, наверное, из властей, ну, прокуратуры там. Она в России, может, и не в Москве, но явно в России. А этот... Бетта... сообщник психа? Значит, так... он вставил кассету, на экране появились буковки, а потом... да, наверное, сообщник. Но рассказывать ли о нем? Если говорить, то говорить и о... Славе... эф-фа... нет, не сейчас. А не упоминая о... не думай ты о нем, Наня, пожалей себя!.. то неясно, что она в квартире у этого Бетты делала. Нарочно говорить не надо. Может, в процессе.

А еще нужно будет спросить, что это за город. И поненавязчивее попросить о помощи... ведь ни денег, ни чего другого. Даже позвонить в Москву не на что.

"А может, я все-таки в Москве?"

Инна оглянулась. Похоже на Москву. Очень. Кажется, она уже бывала здесь... хотя нет, нет...

Мимо проехал троллейбус. Тридцать второй. Это Инне ничего не сказало.
- Что это вы высматриваете? - поинтересовался ее спутник.
- Да места что-то не узнаю... какая это улица?
- Маяковская.
- Маяковская? - переспросила Инанна, еще раз оглядываясь, - точно?
- Да точно! - указал на стену ближайшего дома Ингвар.
- Стоп, - сказала Инна, тряхнув головой, - что-то я не поняла.
- Что вы не поняли, мэм?

Инна еще раз осмотрелась и решилась все же спросить:
- Что это за город?
- Сковия, мэм. Откуда вы?
- Сковия? Какая Сковия?!
- Обычная Сковия. Столица ОХР.

У Инны немного помутилось в голове.
- Вы что, шутите? Какого еще ОХР?
- Объединенной Христианской Руси. Инанна, что с вами?
- Какой еще Руси, - прошептала Инна, останавливаясь, - Какая еще Сковия?.. Что происходит?..
- Да что? Что?!
- Эф-фа...
- А?
- Ингвар, пожалуйста, что еще за Сковия? Нет такой страны - ОХР. Есть Россия. Москва...

Ингвар внезапно побледнел. Глаза его, скучные глаза архиерея второго округа, расширились, открывая Ингва Майасски, переводчика с английского. Память проснулась в его душе, память сорванной жизни.
- Инна? - задрожавшим голосом переспросил он, - Инна, вы... оттуда?!
- Я?
- Из Москвы? Да?! Россия?!!
- Да...
- Боже мой, - бормочет Ингвар, молодея на глазах, - боже мой... мама моя... мама. Который сейчас год?! - вдруг кричит он, и прохожие оборачиваются на серьезного, дорого одетого мужчину, кричащего всякую чушь.
- Двухтысячный, - говорит Инна.
- Как? - выдыхает Ингв, - Как двухтысячный???
- Двухтысячный... осень... а что?
- Там у меня... там у меня - мама... я думал, прошло лет... сложно, тут не считают годами... лет двадцать... а выходит, что только год?!

Вдруг Ингвар осекается и жестким, скрипучим голосом спрашивает:
- Как вы попали сюда? Тоже - Бетта?!
- Бетта?.. Бетта Кочири, режиссер?
- Да какой он, к матери, режиссер?! - вскрикивает Ингв, - Ах он... это он, сука!..
- Вы его знаете?
- Я?!! Прекрасно знаю! Чудесно! Лучший друг!.. Инна, скажите, как там?
- Нормально... а здесь? Здесь - как? И что... мне теперь здесь жить?
- Да здесь тоже ничего... в общем-то, даже неплохо... Мне надо выпить, Инна. Вы извините, но мне надо.
- Мне тоже, - серьезно говорит Инанна, - мне тоже очень надо выпить.
- Тут такой мир... немного придуманный, немного... неровный. Неустойчивый. Вместо России - ОХР. Столица - Сковия. "Войну и мир" написал Пушкин. Здесь нет этих, кошек домашних. В полдень становится видимым ультрафиолет... я уже не помню всех этих различий. Тут, в общем, можно жить. Я... что-то вроде министра, архиерей второго округа.
- Вы - священник?
- Да в общем, нет. Чисто светский чин. Ну, почти светский.

Они в молчании допили из своих бокалов.
- Ладно, теперь о Ийорре, - посерьезнел Ингвар, - он не очень вас... напугал?
- Ну, немного, - ответила Инна.
- Он, - чуть смутился Ингв, - он вас не тронул?
- В смысле насилия - нет. А так... ну, вроде бы, трогал. Хотя я не знаю. Я очнулась связанная, в джинсах... Я, вообще-то, не ношу джинсы. До обморока я была еще в том, нашем мире.
- Я попал сюда, заснув дома. Проснулся уже здесь. Да... - Ингвар закрыл глаза ладонью, вспоминая.
- Кто он, этот Ийорра?
- Он псих. Он хочет стать патриархом ОХР. Ну, вроде президента. И начать мировую войну.
- Третью?
- Вторую. Тут была только одна.
- Зачем это ему?
- А я знаю? Он больной, сумасшедший. Мы должны помешать ему.
- Мы? - удивилась Инна, - Я не собираюсь никому мешать. В конце концов, это дело правоохранительных органов: маньяки с манией величия. Вот вы, крупный чиновник, наверное, имеете связи. А я тут вообще - фантом, человек без паспорта. Мне негде жить, у меня нет денег.
- Я вам помогу, - говорит Ингв, - я помогу вам, а вы поможете мне.

Инна пристально взглянула на него. Чем-то он ей был симпатичен, этот Ингвар. Неглуп, богат, старше ее раза в полтора. Опять же, он из ее мира. Такой же. И хочет ей помочь. Не за просто так, ясно... А мешать Ийорре? Она не супердевочка, многого от нее ждать глупо, но... чем можем, поможем...

Она улыбнулась Ингву.
- Что мне делать дальше? - спросил Ийорра.
- Повстречайтесь с этими двумя. Припугните, подеритесь, просто поболтайте... я не знаю, это ваше дело. Меня больше интересует, как вы собираетесь захватывать власть.
- По-вашему, я должен об этом думать? - удивился Ийорра.
- А разве не вы?

Ийорра не ответил. Он подошел к зеркалу и долго глядел на свое отражение, кривя губы в задумчивой улыбке. Потом он прошел мимо Бетты в ванную и вернулся обратно, невозмутимо лег на пол и посмотрел снизу вверх на хмурого Кочири, касаясь затылком лопаток.

Удовлетворившись осмотром, он выставил на обозрение флакончик с красным лаком, отвинтил крышечку и стал меланхолично красить себе ногти.

Бетта просто стоял и молчал.

Ийорра завершил процесс маникюра, осторожно принюхался к резкому запаху, поморщился. Потом перевернулся на спину и уставился на Кочири, помахивая в воздухе руками.

Режиссер ждал.
- Хорошо, - сказал злодей, сдавая позиции, - я подумаю. Но мне нужны люди.
- Люди будут. Люди, оружие, все, что нужно.
- Ладно, - протянул Ийорра, - только... эта женщина, Инна. Она мне нравится. Но ведь я должен буду ее убить?
- Скажи, Ийорра, - помолчав, спросил Бетта, переходя на "ты", - тебе не кажется, что...
- Кажется, - перебил Ийорра, ухмыляясь. - Кажется, все это будет неплохим развлечением.
- Сегодня? - спросил Бетта.
- Не-ет, сегодня у меня свидание...
- С кем это? - поморщился Бетта.
- Тебе имя сказать? А телефончик не дать? А втроем будем?!
- Ты еще скажи мне, что я лезу в твою личную жизнь!
- Ты уже влез в мою жизнь. - Ийорра приподнялся на локтях, как посланный в нокаут боксер, и Кочири увидел в его глазах желание встать и убить.
- Моя роль?
- Не знаю, может быть, приманка.
- Дешево меня ценишь, Ингвар.
- Почему? Ты мне нравишься, - отозвался он, заряжая очередной пистолет.
- У тебя же жена?
- Жена. И две любовницы.
- Да. Ничего себе архиерей.
- Какой есть. Решила прочитать мне проповедь?

Инна промолчала.
- Послушайте, Ингвар. Мне что-то кажется, что где-то мы ошибаемся.
- "Что-то", "где-то", - насмешливо отозвался Ингв, пряча пистолет, - не волнуйся. Ребята нас подстрахуют.

 

V

И вот они встретились. Герой, Героиня, Злодей. Без этой встречи не обходится ни один фильм. Или обходится. Как-то. Ведь это решающая встреча - кульминация, так сказать.
- Ах, Инна... Ингвар, давно не виделся с вами, - кривая улыбка рыболовным крючком дергает его губы, - очень давно...

Сейчас они могут его внимательно рассмотреть. Могут убить, они же за этим пришли. Но что-то удерживает их и от первого и от второго. Они просто стоят и смотрят на пистолет у него в руке.
- Детские игры. Убить, спасти. Не спасти. Стойте, я выстрелю. Не подходите.

Они понимают, что пистолет в руках безумца их не остановит, не сможет остановить, даже не потому, что он дрожит в его пальцах, не направленный никуда в особенности: на Ингва, на Инну, в стену, в потолок... Не сможет, потому что он - злодей, а злодеи проигрывают.

В глазах у Ийорры слезы, но они не хотят их видеть. Это не слезы, это рубленый лед, это сухое безумие крошится в глазницах и осыпается на щеки.
- Глупость. Убивать так же легко, как умирать, так же легко, как жить ни с кем, как видеть на тумбочке деньги, оставленные за ночь или оставлять их самому.

Он смеется - искренне. Искренне, будьте прокляты, искренне!..
- Я сидел тут и думал... и понял - ложь. Все это ложь, и я попался на удочку так же, как и вы. То, что мы здесь, сейчас - этого нет, понимаете?.. Это не правда, это не жизнь, это даже не фильм, а какие-то отрывки, отрывки, клочки ленты, отбракованные дубли! Вы что, не видите?..

Они смотрят на него, будто на экран телевизора, будто на актера на экране. Хохот сгибает Ийорру пополам, он задыхается от хохота и слов, сжимая пистолет, как сжимают запястье любимого, но не любящего человека.

Когда Ийорра распрямляются, с его глаз срываются слезы. Заплакать для актера - проще нет. Для безумца, наверное, тоже.
- Искал одного. Всю жизнь. Всю гребаную мою жизнь...

Ийорра опускает пистолет. Теперь Ингвар может легко убить его. Впрочем, он мог сделать это много раньше. Но он стоит рядом с Инной, и смотрит. На развязку фильма.
- Счастья искал... - вскидывает голову Ийорра, и закусывает губу, - во всем искал...или...

Длинный рыдающий стон. Ийорра едва не плачет, навзрыд, как женщина, но только напрягаются жилы на округлой шее.
- Или не во всем?.. Или... Может, я просто чего-то не понял?!

"Может быть", - молчит потолок, и стены соглашаются, обступая.
- Что, вы действительно думаете, что я хочу захватить власть?! Да?! - кричит он кому-то, может, герою и героине, может, небу, скрытому за потолком, - я не хочу!!! Мне бы... свободу... может, она и есть. Вместо счастья.

Ингвар медленно, очень медленно достает нож. Лезвие лишь чуть присвистывает, покидая ножны, и этого никто не слышит. Пальцы крепче сжимают рукоять. Герой не может быть безоружным. Герой не может не сразиться со злодеем.

Инанна чувствует, что... чувство плохо объяснимо, да и причину она не понимает, но она отодвигается от Ингвара, давая ему место для размаха.

Ингвар делает резкий шаг к Ийорре и чуть приседает, нанося косой удар из-за спины. Злодей инстинктивно вскидывает руку, чтобы защититься, его глаза на миг встречаются с глазами Ингва и тот, то ли загипнотизированный, то ли, наоборот, очнувшийся, пытается сдержать удар, и лезвие только взрезает левую ладонь Ийорры, легко, по мякоти, вместо того, чтобы отсечь ее.

Ийорра отдергивает руку и прижимает порез к губам, потому что в правой руке пистолет. Потом он медленно отнимает руку от лица и смотрит на растекающуюся по ладони кровь.
- Крови должно быть больше, - шепчет он.

Он поднимает к лицу вторую руку и, кажется, только сейчас видит пистолет. Что-то, какая то внезапная мысль заставляет его быстро взглянуть на застывших героев, а потом снова уставиться на оружие. Ийорру передергивает. Он сжимает пистолет крепче, будто хочет раздавить рукоятку и поворачивает дулом к себе. Его дыхание учащается и он медленно, медленно, как иногда показывают самый страшный момент в кино (небо, какое ужасное, какое глупое и правдивое сравнение), приближает ствол ко рту. Его губы судорожно сжимаются на горькой и холодной стали, и это прикосновение словно лишает его решительности.
- Нет, не могу - так, - бессильно говорит он, опуская руку с оружием, и разжимает пальцы. Удар ствола об пол заставляет Инну вздрогнуть.
- Дай мне нож, - просит Ийорра, протягивая руку, - пожалуйста, дай мне нож...

Ингвар почему-то не может не сделать этого. Так иногда бывает во сне и редко наяву, Ингвар знает, что поступает глупо, протягивая врагу оружие... глупо. Глупо думать, что это оружие обратиться против него. Инанна тоже что-то понимает и пытается вмешаться, но... глупо. Глупо вмешиваться, ведь сценарий написан, роли распределены и снимается последний дубль.

Лезвие ножа чуть покачивается в руке Ийорры. Он запрокидывает голову и с силой проводит ногтем, небрежно покрашенным красным лаком, по подбородку и шее.

Лезвие дергается и замирает.
- Нет, я должен видеть...

Он поднимает к лицу раненую руку и почти силой поворачивает свою голову немного набок, чтобы видеть нож. Лезвие чуть дрожит, поигрывая отраженным светом ламп, веко Ийорры подергивается, расплескивая по зрачку отблеск стали, и Инна машинально придвигается поближе к Ингвару, как девчонка, смотрящая ужастик.
- Искал счастья и не нашел; свободу - и, кажется, сумел найти... свобода... за нее иногда умирают, а она даже не замечает. Роль можно сыграть, а за свободу умереть... бред. Мне кажется, я кого-то любил. Но не помню. Самое страшное - не помнить любви... не знаю, кто это сказал... и не узнаю. Forever. И еще - умереть за свободу... которая никому не нужна. Я думал, я не боюсь смерти... неправда... боюсь. Сейчас... может быть...

Ийорра коротко, жестко размахивается и вонзает блеснувшее лезвие себе в горло.

Хрип вырывается из рассеченного горла, и Ийорра, покачнувшись, падает на колени. Из раны выплескивается первая доза крови.
- См-м-мерть... - пытается выговорить он. Судорога агонии выгибает его тело, заставляя невидящие глаза уставиться в потолок.

Ийорра булькающе хрипит, захлебываясь в крови и, инстинктивно пытаясь освободить горло, сгибается пополам. Кашель вырывается из окровавленных губ, смешанный с кровью кашель.
- ... что-то вроде... жизни.

Тело Ийорры с мягким стуком валиться на пол.
- Он умер, - шепчет Инна, чувствуя, как слезы просятся из ее глаз. Слышно тяжелое, как после бега, дыхание Ингвара.

Женщина встает перед мертвым на колени. Смотрит на темные спутанные волосы, намокающие в крови. Забывшись, она дотрагивается до его щеки. Когда ее пальцы касаются рубцов, оставленных ее же ногтями, Инанна вздрагивает.

Отодвигается и вытирает руку о стену, словно смертью можно заразиться.
- Мне его жалко, - говорит она.

Ингвар молчит.
- Он что-то говорил про роли... про фильм. Мы же не будем спасать мир, правда?
- Не будем, - отвечает Ингвар.
- Никогда так близко не видела мертвых, - нервно говорит Инна.

Ингвар не слушает ее, он лихорадочно думает о чем-то очень важном, и:
- Это все Бетта. Это все он, гад, - говорит герой, бледнея. - Он заставлял меня играть роль. Сперва злодея, потом героя. Я понял. Я понял, и я отказываюсь. Мы не будем спасать мир. Ну его к чертям. Пошли отсюда, Инна.
- Свобода... за нее умирают, - странным голосом произносит Инна.
- Выживем, - говорит Ингвар и делает шаг к двери.
- Боже мой, - пустым голосом говорит Инанна, и голос этот останавливает героя на полушаге, - поздно. Я поняла. Все. Он мертв. Угроза исчезла. Мы все равно спасли мир. Мы выйдем, и нас встретит ликующая толпа. И все. Хэппи-энд. Вот и вся свобода. Вот и вся она.
- Может, он жив? - кивает Ингвар на лежащее тело.
- Посмотри, - без особой надежды предлагает Инна.
- Эй, Ийорра... эй... - Ингв брезгливо нащупывает пульс на горле.

Минута тишины.
- Мертв...

Ингвар в расстройстве пинает труп ногой. Голова Ийорры безжизненно сдвигается, касаясь крови навеки бледной щекой.
- Что делать-то? - спрашивает Ингв.
- Кажется, я придумала! Это, конечно, глупо, но может сработать.
- Что? - подался вперед Ингв.
- Они ждут от нас - чего? Эффектного финала. А вот им финал, тем более эффектный. Надо продолжить игру, свести напряжение до минимума... ну и...
- Ну и?

Инна замолкает.
- Не знаю... действительно, глупо.
- Но не век же тут сидеть!
- Зачем же век? - спрашивает Бетта, возникая в дверях, - выходите, люди ждут. Роли сыграны прекрасно, друзья мои. Спасибо вам.
- Он мертв, - бросает Инанна профессору Кочири, - он мертв, и вы в этом виноваты.
- Может быть, - не спорит Бетта, - я не ангел.
- Это видно!
- Я Режиссер, - не слушая, продолжает он, - а вы...
- Роли? - страшным, шипящим голосом спрашивает Ингвар, - Сыграны прекрасно?! А за свободу умирают, да?!
- Пошли, Ингвар, - вдруг улыбнулась Инна. - Я знаю, что делать.

Когда они вышли из здания, где разыгралась финальная сцена фильма - неправильный, плохой дубль, - их встретила восторженная толпа.
- Ну что, идиоты, радуетесь? - тихо и внятно говорит Инна, - Думаете, мы мир спасли?
- На хрен этот мир! - громко говорит Ингв, - По домам, граждане! А то пулю схлопочете.
- Чего?! - не врубился какой-то мужик.
- Оглох? Вали, сказано, отсель на... сам знаешь.
- Ты че сказала, сука? - вопросил обалдевший статист.

Инна улыбнулась, видя, что Ингвар достает пистолеты. Герой взвел курки. Те из толпы, кто это увидел, шарахнулись. Ингв выстрелил. Два одновременно родившихся выстрела вконец разорвали уже поползшую по швам атмосферу восторженности. Толпа бросилась врассыпную.

Скоро герой и героиня стояли на абсолютно пустой площади.

Из окна дома, где все закончилось, на них смотрел Бетта. С непроницаемым лицом. Потом он отошел от окна.

Склонился над мертвым Ийоррой. Перевернул его на спину, осторожно вытащил нож из раны, закрыл мертвому глаза.

Потом он вышел на пустую площадь и бросил на камни окровавленное лезвие. С силой опустил на него каблук, переламывая орудие самоубийства пополам.

В доме, в луже собственной крови, остывало тело Ийорры, человека, умершего за свободу.

 

Часть третья

Фильм, который снят Режиссером

- Хочешь, я почитаю тебе стихи? - услышал Ингвар чей-то подозрительно знакомый голос в телефонной трубке.
- С кем имею честь?! - раздраженно спросил не проснувшийся еще Ингв.
- Ну здрасте-пожалуйста. Уже забыл? Так вот - стихи. Слушай:

Горе горькое, листья красные,
И прыжок из окна - в безопасное.

Не любил, не страдал, не каялся,
Был дурным, а потом исправился.

Был больным, а потом - целителем,
Был восторженным, стал хулителем.
Горе горькое, жизнь - хреновая.

Смерть просрочена, хоть и новая.

- Кто звонит? - переспросил Ингв.
- Я звоню, - отозвалась трубка.
- Да ты гонишь! - поразительно серьезно удивился Ингвар. - Чьи стихи-то, аноним?
- Ийорру помнишь? - поинтересовались в трубке.

Ингвар так и сел.
- Помнишь, - удовлетворенно изрекла трубка.
- Он же умер, - прошептал Ингв.
- Умер. Пять лет назад.
- Чего? Лет? Кто звонит?!
- Друг мой... ну кто тебе может звонить? Бетта я. Бетта Кочири.
- Ты?!!
- Узнал?
- Наня! Бетта звонит! Черт!
- Кто? Света?
- Бетта! Беги сюда!

В дверях появилась Инна, вытирающая лицо полотенцем.
- Какая Бетта?.. не знаю... - и осеклась. - Бет-та? - переспросила она, роняя полотенце.
- Ингв, друг мой, включи внешний микрофон, - попросил Кочири, терпеливо переждавший этот диалог супругов.

Ингвар и Инанна поженились в последней четверти двадцать первого мегачаса. Развод с Лауренсией прошел быстро и легко, а для знакомых все выглядело так, будто Ингвар даже не "менял жену", скорее его супруга вдруг помолодела и несколько одомашнилась. Лаура же уехала в Америку, где в начале двадцать второго мегачаса вышла замуж. Не то, чтобы семьи Майасски и Дюфреснов вдруг сдружились, но все же поддерживали приятельские отношения.
- Ингвар и Инна, я приглашаю вас на фуршет, посвященный памяти прекрасного поэта Ийорры Ёль, погибшего в первой четверти прошлого мегачаса...
- Что вы бредите, Бетта?.. Ийорра - прекрасный поэт?!!
- Да... в некотором роде. Хотите еще стихи? "Жизнь - огромная свалка ненужного, в ней ищи - не найдешь..."
- Не надо, - попросил Ингвар, - не читай это.
- Ну так придете на фуршет? Кстати, я соврал. Не по поводу смерти Ийорры... тоже мне. По поводу презентации моего фильма.
- Презентации? - бормочет Инна.
- Фильма? - спрашивает Ингв.
- Чудесный фильм... правда, пока без названия. Про то, как один молодой человек, переводчик...
- Замолчи! - кричит Ингв, - Замолчи, гад!!
- Глупо, - говорит Бетта, - очень глупо. Все равно я буду вас ждать. Помнишь "Буераки", друг мой?
- Оставь меня в покое, - рычит Ингвар и ударяет кулаком по телефону. Аппарат безжизненно звякает и связь прерывается. Длинные гудки ползут по комнате.
- При чем тут буераки, Ингв? - спрашивает Инна.
- Боже мой, - бормочет он, не слушая жену, - он снял фильм, он все-таки его снял.

В дверях их встретил сам Бетта. Сначала Ингвару показалось, что он ничуть не изменился, что, когда Ингв впервые встретил его, тогда, давно, в Москве, в несуществующем кафе "Буераки", он был совсем такой же.

Но нет, теперь он казался даже моложе, ухоженней. Сбрил свои дурацкие усы, похудел. В черное, правда, не перекрасился, зато оделся с куда большим шиком.
- А, друзья мои, - улыбнулся профессор Кочири.
- Те стихи, что ты читал, - правда Ийорры?
- Правда.
- По-русски? Или это перевод?
- А он русский.
- Русский?!!
- Ийорра Ёль - псевдоним. Его зовут Владимир Галич.
- Он еще и Галич? Сын Галича, что ли?
- Наверное, - пожал плечами Бетта, - проходите, друзья, не стойте.

Они вошли.

Обстановка оказалась вполне пристойной. Мягкие кресла жемчужно-серой кожи, изящный столик, что-то среднее между кофейным и журнальным. Большой широкоэкранный телевизор, негромкий свет ласковых сиреневых бра. Кроме них троих никого не было.
- Может быть, кто-то зайдет позже, - снова улыбнулся Бетта, - присаживайтесь.
- Зачем вы сняли этот фильм? - спросил Ингвар, тяжело опускаясь в кресло.
- Терпение, друг мой. Подождите еще. Я не хочу повторять одно и то же два раза.
- Надеюсь, вы не собираетесь снимать еще один фильм? - Инна не торопилась садиться, нервно царапая ногтем обшивку кресла.
- Может, все-таки поговорим о чем-то менее важном? Например, о новинках рынка видеотехники?

Предложение Кочири не вызвало бурной реакции. Профессор еще немного поулыбался, но потом сдался и достал откуда-то три бокала. Выставил их на столик - треугольником.
- Сначала было шампанское, - сказал он, - шампанское и Пьющие его.

Ингвар вздрогнул.
- Вы, Ингв - Последний из Пьющих шампанское. Началось все именно с него. И с вас.

Бетта жестом фокусника протянул руку. В руке его возникла зеленая бутылка. Солнечное, шипучее вино полилось в первый бокал. Пузырьки засеребрились на хрустальных стенках.
- Мир стоит не на слонах, Ингвар. На этих бокалах. В первом - шампанское. Это ваш бокал, друг мой.

Бетта коснулся запотевшего хрусталя пальцем, и шипение пены смолкло. Потом Кочири тронул второй бокал:
- А в этом бокале слезы... дождь и слезы. Это ваше, Инанна. Для вас все началось с них.

Капли, упавшие ниоткуда, застучали по звонкому дну. Последняя капля разошлась ровной окружностью, ударилась о стенки и стянулась к центру вновь.

Секунда прошла в шелестящей тишине.
- Заходите, Владик, - не повышая голоса, позвал Бетта. Ручка двери дрогнула, и дверь открылась.
- Я не опоздал? - спросил вошедший.
- Нет, Владик. Заходи.
- Здрассти, - познакомился он с супругами Майасски.

Они непонимающе посмотрели на нового гостя - события как-то вдруг перескочили некий порог и теперь потекли в совсем ином направлении.

Человек подошел к столику и склонился над бокалами - двумя полными и одним пустым.
- Это мой? - указал он на последний бокал.
- Это твой, Владик.
- "Горе горькое, листья красные, - усмехнулся гость, - и прыжок из окна - в безопасное". - Слова на миг повисли в воздухе.
- В этом бокале - кровь, - тихо, для себя проговорил Бетта, - это твой бокал... -он помолчал и закончил фразу: - Ийорра.
- Ийорра, - эхом повторил тот, вскидывая руки к горлу, - Ийорра...

Последний бокал дрогнул, принимая хлынувшую из пустоты кровь. Упала последняя капля.

Ийорра охнул и бессильно сполз в кресло. Ингвар и Инанна смотрели на воскресшего безумца широко раскрытыми, неверящими глазами.
- Ничего, - обратился к ним Бетта, - все ведь только в кино. Стоп. Снято. Все живы.
- Неправда, - прошептал человек, который умер за свободу, - неправда...

В руках у Бетты появилась чаша. Овальная деревянная чаша цвета нешлифованного граната, с грубыми резными завитками по стенкам.
- Слоны стояли на черепахе... Черепаха - эта чаша. Это для меня.

Режиссер перелил содержимое трех стаканов в темное деревянное ложе.
- Я - Режиссер, - возгласил он, поднимая чашу над головой. Вспыхнули и тут же умерли лампочки в бра. Стало темно.
- Витька! - раздался откуда-то из-за стенки женский голос, - Опять свою шарандуру включал? Пробки полетели! Вот Иось-Яковличу скажу, он тебе выговор устроит!
- Ну ща-ас, Лен-Ванна, - без особого энтузиазма отозвался невидимый "Витька" прокуренным голосом.

В комнате, где, оцепенев, молчали трое "актеров", раздался нервный смешок. Это Инанна. Ее смех был поддержан хмыканьем Ингвара и истерическим хихиканьем Ийорры, совсем утратившего в темноте облик Владимира Галича и вписавшегося в старую роль безумца Ёль.

Когда бра оправились от замыкания (не все, правда, два или три так больше и не зажглись) и их странный свет вновь озарил кресла, и столик, и телевизор, напряжение как-то спало. Инициативу разговора перехватил Ингвар.
- Почему вы живы? - тоном прокурора спросил он у Ийорры.
- В общем-то, я не совсем уверен, - проговорил тот, улыбаясь широкой улыбкой мартовского кота, - что на самом деле жив...
- Тише, друзья мои, - воззвал на мгновение забытый Бетта, опуская чашу и отнимая от нее одну руку, - тише... давайте объясню все же я.
- Начинать лучше всего или с очень большого, или с очень маленького... начнем же с устройства вселенной. Скажу честно, я не знаю, как она сделана. Знание это не для людей, и, боюсь, даже не для богов... э-э... но давайте все же попробуем разобраться хоть в чем-то.

Давайте для начала допустим, что она существует. И состоит из миров. Это не доказано, и доказательству не подлежит так же, как и то, что... э-э... меня зовут Бетта.

Миров не так уж и много. В основном, если честно, их совсем мало. Кто-то считает, что только один. А кто-то, что два. Я думаю, верны оба предположения. - Бетта качнул чашу и вгляделся в ленивую волну на поверхности ее содержимого.
- Понимаете, - продолжил он, - есть мир, который есть и мир, которого нет. Это не "потусторонний мир" и не "тот свет", хотя в какой то мере понятия совпадают.

Все книги, фильмы, картины, устные выдумки и даже мысли - это мир, которого нет. То, что реально, невозможно описать. Это и есть определение реальности... неверное, как и все определения. Если кто-то опишет любым способом эту вот чашу, он все же опишет что-то, принадлежащее миру, которого нет. А чаша эта, - он приподнял ее и показал всем, - часть мира, который есть.
- Довольно относительные понятия, - заметил Ийорра с кресла.
- Ха! Очень относительные. Относительнее не бывает. Мы живем в мире-есть, а думаем о нем, как о мире-нет. Тонко, да?
- А этот мир и тот, откуда мы с Наней, это как - нет, есть?
- Этот мир для того - мир, которого нет. Тот для этого тоже.
- Дело ясное, что дело темное, - полунасмешливо прокомментировала Инна.

Ийорра потянулся в кресле, небрежно и нежно коснувшись колена Инанны. Женщина вздрогнула, Ингвар зло оскалился, а сам Ийорра только широко и презрительно ухмыльнулся.
- Я продолжу? - железным тоном спросил у них Кочири.
- О да, конечно, - промурлыкал Ийорра, подтягивая колени к подбородку.
- Тогда о тех, кто во вселенной живет. Их много. И все есть. Люди, звери, марсиане, боги, эльфы, вурдалаки...ля-ля, все такое.
- И Санта Клаус есть? - поинтересовался Ийорра, жмурясь.
- Тоже есть.
- А вы кто? Наверное, марсианин? - резко спросила Инна.
- Нет, Инанна. Я - не существо. Я Режиссер. Понятие. Ясно?
- Неясно, - сказал Ингв, - что, есть разница?
- Конечно. Вот кошка, корова, человек - существа. Бактерии, которые ползают по вашим грязным рукам.
- Бактерии не умеют ползать, - возразил Ингвар, так и не сумевший за мегачасы растерять познания в биологии.
- Предположим, - с некоторой натугой согласился профессор. - А вот Режиссер - понятие. Бог - понятие. Неприятность. Умение. К понятию часто прилагается существо. К Режиссеру - вот это, - он указал на себя, - к богу тоже какое-нибудь тело, ну и так далее.
- А стол - это что? - спросила Инна.
- Вот этот стол - существо. А Стол, вообще так стол, - понятие.
- Так вот. Э-э... ну, по теории, существуют понятия с плавающим осуществлением. Стул, стол, неприятность, любовь. Так сказать, неодушевленные предметы, но это не синонимы. Вот, например, Сковия - неодушевленный предмет, но она имеет имя. Значит, она ближе к существу с плавающим опониманием. Таким, как патриарх наш, Брут Георгиевич, кошка Мурка, Золотая Рыбка из сказки. Редко встречаются чистые существа. Почти никогда - чистые понятия.
- Примеры? - то ли потребовал, то ли попросил Ингв.
- Ну, чистое существо - конкретная штуковина, которую никто не видел, никто не назвал, никто о ней не думал, и ни к какому классу она не принадлежит. То, что существует только в мире-есть. Чистое понятие - Дао, например. То, у чего нет овеществления. Порождение мира-нет.
- А вы кто?
- Я, друзья мои, понятие с определенным овеществлением.
- А может, существо с определенным опониманием? - поднял брови Ийорра.
- О боже, я же не могу все вам объяснять!
- Слава богу, - вполголоса отозвалась Инанна.

Минуту все молчали.
- Бетта, я умер или нет? - странным голосом спросил Ийорра, - хватит о миропорядке. Я... умер?
- Да.

Ийорра закусил губу.
- Объясни, - дрогнувшим голосом попросил он, пытаясь сосредоточиться на разглядывании своих ногтей.
- Чуть позже, ладно? Я сейчас буду говорить о фильме.

А телевизор стоял невключенным. Пустой экран. Фильм окончен, роли сыграны, и больше нечего сказать.

В мире, который не то есть, не то нет, в стране ОХР, в городе Сковии, на Первой Богосынадуховской улице, в малой банкетной зале ресторана "Егорий Храбрый", Режиссер Бетта Кочири, бессмертный и нестареющий, вновь поднял свою чашу. В ней застывала страшная смесь - вино, слезы и кровь.
- Фильм... еще одно чистое понятие. Все его осуществления мнимые. Их на самом деле нет. Пленка, игра актеров, горящий экран и звук - это не Фильм. К Фильму все это относится в той же степени, в какой волна относится к морю.

Я, Режиссер, сделал Фильм. Я, единственный из всех. Это прекрасно. Это - лучшее. Это не метры пленки, и не материал для снобистской критики. Я создал Фильм из мира и жизней, я создал основу мира-нет из порождений мира-есть. Это очень важно. И вы мне очень помогли. Роли сыграны прекрасно. Спасибо.

Ингвар. Вы Последний из Пьющих шампанское. Основа. Первый из бокалов. Вы бессмертны. Понимаете, если не останется Героя - исчезнет Фильм. Исчезнет часть мира, которого нет. Часть того мира, откуда происходит все то, чем живут люди. Любовь, Искусство, Жизнь, Смерть...

Вы можете умереть... от старости. Или не от старости... но вы, понимаете, вы стали понятием. А понятия не подвержены времени. Вы родитесь вновь и вновь, вы проживете все жизни, вы спасете мир. Мир, которого нет, а значит, и мир, который есть.
- Я не верю, - сказал Ингвар.

- Это ваше право. Вы, Инанна... вам легче. Вам тяжелее. Героиня есть причина всех событий, вы - причина, Инанна. Героиня не умирает, никогда, даже от старости. Она просто уходит из одной жизни, и возвращается в другую. Ингвар, вы хорошо помните Лауренсию? Скажите, она похожа на Инну?
- Нет, - твердо ответил герой, сжимая руку жены.
- Но это она... в какой-то мере. Инна, вы помните, вы смотрели фильм? У меня дома. Там тоже вы... и не только там. Понятие с периодично изменяющимся осуществлением.

Ийорра, - обратился он к последнему из трех, - вы... вы - Злодей. Бокал с кровью. Вы уже умерли, и будете умирать еще... и, к сожалению, это не самое плохое. Но вы будете помнить все, что происходило. Долго. Но, надеюсь, не вечно... когда-нибудь вы родитесь вновь, и может быть... Не хочу внушать вам ненужной надежды. Героя любят. Вас будут ненавидеть. Это тяжело, но есть и те, кто любит вас. Я надеюсь, что они есть... Ийорра? Ийорра?!

Ийорра неподвижно сидел в кресле, уставившись в одну точку, и слезы блестели в его расширенных глазах. Бетта подошел и с размаху ударил его по щеке.

Ийорра очнулся. Минуту он смотрел Бетте в глаза, а потом губы его задрожали и он, не выдержав, уткнулся лицом в ладони. Застонал глухо, с привизгом, и стон его был перерезан на две переплетающиеся ноты. Потом он поднял лицо:
- За что же так... меня? за что же? Всегда, да? Навеки, да?! И умирать, и помнить... и ненависть всех?! Да?!!

Слезы хлынули у него из глаз.
- Зачем, почему?..

Бетта схватил его за волосы и рывком поднял с кресла, запрокидывая его голову и открывая горло злодея несуществующему ножу.
- Так надо, понял?! - прокричал ему в лицо Режиссер, - Надо! Будь мужчиной, наконец, ты!!!

Ийорра дернулся, словно его ударило током.
- Легко говорить! - заорал он в ответ, вцепившись сведенными злобой пальцами в пиджак Бетты, - Тебе легко говорить, сучара! - Голос Ийорры вновь сорвался на визг, он вздохнул судорожно, как в последний раз, и вдруг залился своим демоническим смехом.

Потом затих в кресле, содрогаясь от истерической дрожи.
- Хотите посмотреть, что получилось? - севшим голосом спросил у них Бетта.
- Нет, - ответил Ингвар.
- Не надо, - попросила Инна.

Ийорра молчал.

Бетта кивнул и поставил свою чашу на столик, прямо на бокалы. Бокалы треснули и осыпались хрустящими острыми кусочками. Ийорра задрожал и закрыл уши ладонями.
- Мы пойдем, ладно? - с опаской спросила Инанна, поднимаясь с кресла.
- Идите. Вы... прекрасно играли. Да. Честно. Спасибо, друзья мои.
- Как будет называться фильм? - мрачно спросил Ингвар.
- Пока не придумал, - немного виновато пожал плечами Бетта.
- Устройте конкурс названий, - зло посоветовала Инна.
- Могу назвать его "Житие Инанны предобрейшей", - отпарировал Кочири.

Инна фыркнула и отвернулась.
- Ну или "Мир, которого нет" - тоже хорошее название, - тоном ниже сказал профессор, рассмотрев ее спину.

Ийорра поднялся с кресла.
- Назовите его "Навеки", - бросил он, - "Forever".

Бетту передернуло.
- Что?.. Как ты сказал?
- Я сказал - "Forever", режиссер, - процедил Ийорра.

Бетта отвел взгляд, уставившись на свою чашу и на осколки хрусталя. Инна быстро глянула на Режиссера, а потом на мужа. Ей очень хотелось спросить хоть о чем-то у Ийорры, хоть раз задать ему вопрос - тому, кто умер за свободу. Умер, позволив Ингву не убивать.
- Что ты... вы... ты будешь теперь делать? - тихо и быстро спросила она у злодея. Ингв сумрачно глянул на нее, но промолчал. Он вообще стал ревнивым в последние два го... простите, в последнюю четверть мегачаса.
- Прыгну с крыши, - ответил Ийорра Ёль, - в следующий раз обязательно прыгну с крыши.

И за ним захлопнулась дверь.
- Мы пойдем, - произнес Ингвар, обнимая жену, - мы пойдем домой.

Бетта кивнул и отвернулся.

Этой ночью Ийорра не спал. Он пил водку, пил, почти не закусывая и почти не пьянея.

Утром он долго звонил в Дойчландию. Никто ему не отвечал.

Днем он лежал в остывающей ванной и думал, что, если уронить в воду телефон или радио, то можно погибнуть от электрошока. Прекрасная возможность, которую так легко осуществить, и которую осуществить не получится никогда. Он смотрел в потолок, и видел на желтоватой краске строки, которые не написал и не напишет.

Я действительно тебя любил -
а ты не верила.
Я просил тебя простить -
ты не простила.

Ты отбросила меня,
как листья дерево.
Ты обиделась. И с горя
разлюбила.

Я ушел играть ту роль,
что мне навесили.
Я сыграл ее прекрасно,
что б ни думали.

Если честно, мне играть
было невесело.
Эта роль не для меня
была придумана.

Умирать сто раз -
не много удовольствия.
Лучше б умер навсегда,
чтоб не мучиться.

Я б на счастье променял
свое спокойствие...
Но я знаю, счастья нет.
Не получится.

Вечером он вышел в город. Город был вымыт дождем, свеж и незнаком. Это к лучшему.

Когда улицы уже начали пустеть, Ийорру мягко остановила женщина. Немолодая, некрасивая, уставшая.
- Я помню вас, - сказала она, - в начале этого мегачаса я увозила ваш труп. У вас в горле была рана. Ножевая. Самоубийство. Почему вы живы?

Ийорра не мог ответить. Он плакал.
- Вы плачете? - пожалела его женщина, - не надо... все пройдет.
- Не пройдет, - сквозь слезы усмехнулся Ийорра, - такое не проходит.
- Меня зовут Инга Сергеевна.
- Инга? Переспросил Ийорра,- почему Инга?

Женщина не обиделась.
- А вас?
- Ийорра.
- Интересное имя. Пойдемте, Ийорра. Пойдемте отсюда.

Этой ночью Инна и Ингвар не спали. Так они не спали только в первую брачную ночь. А завтра был новый день.

Этой ночью Бетта Кочири не спал. Он придумывал фильму название. Но так ничего и не придумал.

 

Часть четвертая

Роли, которые играют все.

"В эпилоге говориться о судьбе всех героев", - думал кто-то, стоя под слезами дождя, смывающими с губ привкус шампанского. В сердце стучала кровь, которую нельзя было смыть ничем.

"У фильмов нет эпилогов, - думал он, - очень жаль".

Провожающих было немного. Очень немного, если учитывать то, что для этого мира сделали почившие.

Старая женщина, сохранившая остатки былого блеска, не плакала. Просто стояла рядом с гробом, в котором покоилось тело мужчины. Тихо стояла, как полагается бывшей, очень бывшей жене. Эта была Лауренсия Дюфресн, когда-то Клински. Вдова. Дважды вдова, ибо Патрик Дюфресн погиб при аварии еще в начале мегачаса.

Сложив на груди руки, скучал полный старик, очень эффектно и дорого одетый. Это был Виталий Авраамович Эрц, вице-патриарх ОХР.

У того гроба, где лежала женщина, горестно смотрела маленькая серебряноглазая дама чуть более чем средних лет. Это была Света Лютик, самая близкая подруга усопшей.

А около тучного скорбного священника, говорившего густым басом слова, никому, кроме божества где-то наверху, не нужные, стоял худощавый запоминающийся мужчина с серыми глазами, светлыми неседеющими волосами и совсем неуместной щетиной на щеках. Мужчину звали Бетта Кочири.

Пожалуй, это все, кто пришел проводить в последний путь супругов Майасски, проживших долгую и счастливую жизнь и умерших в один день.

А еще шел дождь.

Он шел во всех мирах. Потому что снова была осень, с которой все началось, а теперь заканчивается. В одном из миров, там, где кто-то переживал, а кто-то злорадствовал по поводу пострадавшей от терракта Америки, где Лика Майасски уже потеряла надежду найти сына, где год назад умер студент со смешной кличкой Китаец, где лежал в больнице доктор наук Велиалов, получивший удар вместе с докторской степенью, тоже шел дождь. Хотя вряд ли это что-то означало.

Совсем рядом от свежевырытых могил для супругов лежали люди, сыгравшие роли очень небольшие, но сыгравшие их прекрасно.

Режиссер должен был вспомнить их. Должен был и вспомнил.

Иннокентий Огонев, давно, очень давно убитый своим шефом, Ингваром Борисовичем Майасски во время выполнения операции по спасению мира, который нужно было разрушить.

Доктор Вуй, погибший от руки какого-то обкурившегося идиота в позапрошлом мегачасе. Бетта знал, что убийца попал под вероятность возмездия. На этот раз справедливость решила восторжествовать.

Инга Сергеевна Липецкая, врач скорой помощи, когда-то увозившая труп некоего Ийорры Ёль из дома пятого по Белой площади, а потом встретившая этого самого Ийорру осенней ночью конца того же мегачаса.

Инга погибла прошлым летом от солнечного удара. На могиле ее стоял простой крест, а на нем висела тесемка, продетая в золотое обручальное кольцо. Кольцо, бывшее некогда надетым на палец Ийорры Ёль.

Если кто-то, случайно оказавшийся на Лефортовском кладбище тем летом, подошел бы и отодвинул лежащий на могиле Липецкой И.С. белый камешек, то он нашел бы под ним вырванный из тетради в линейку лист, на котором черными, поплывшими от сырости чернилами, было написано следующее:

Вечная память, Инга,
Любви нашей вечная помять.
Скорблю над твоей могилой,
Плачу не кровью - слезами.

Смерти жду за твоей смертью,
Жить мне теперь после смерти.
Память не станет светом,
Память утонет в Лете.

Писать тяжело, Инга.
Сложно писать, больно.
У могилы твоей мое сердце -
Навсегда. В этом будь покойна.

Я пытался не возненавидеть
Этот мир, где тебя встретил.
Где была ты моей, Инга,
Там отдал я тебя смерти.

Была ба моя воля - я не пришел бы снова.
Вечная память, любовь моя. Вечное горе.

На следующий день после похорон Ийорра выбросился из окна их квартиры. Это не имело ровно никакого значения, ведь совсем недавно Бетта встретил его в городе. Режиссер только кивнул ему, и не стал подходить. Он не хотел причинять Ийорре лишнюю боль.

"Вот вроде бы и все, - думал Бетта, - роли сыграны". Дождь устал идти и присел у дороги.

Через кладбище быстрым шагом пробиралась молодая женщина. Высокая, яркая, немного сутулая. Длинные русые волосы, очки, маленькие, подкрашенные розовым, губы. Широкий шаг длинных ног, сдерживаемый длинной черной юбкой. Капли дождя на очках и лице, улыбка студентки, поэтессы и колдуньи, не умеющей колдовать. Спокойная радость в глазах.

Женщина дошла до места похорон и приблизилась вплотную к Бетте. Тот кивнул ей.
- Жалко их, - сказала она, не имея в виду кого-то в особенности.
- Да, жалко, - согласился Бетта. - Тебе не холодно?
- Нет, не очень. Ты не взял зонт? А я говорила.

Когда ритуал завершился, из-за туч выглянуло солнце. Его лучи тронули спины мужчины и женщины, что уходили с кладбища, держась за руки. Она обернулась, запоминая то, что видит, надолго.

Сквозь неяркие осенние лучи она видела кладбище, и могилы людей, похороненных там. Она видела странный мир, очень похожий на тот, где родилась она.

Она видела Фильм, который снял тот, кто был ее мужем.

Она видела книгу, которую напишет о том, как снимался Фильм. И она уже знала название этой книги. Да, она это знала.

Роли сыграны прекрасно.

 

Вернуться на творчество Крючковой Алины

Домашняя страничка Крючковой Алины

Творчество школьников гимназии

Гимназия №1514(52)