Судный день.
Этого странного юношу с черным чехлом под мышкой первой заметила Лиля.
Она значительно взглянула на него, оценила крашеные в блондинство длинные,
в мелкую кучеряшку волосы и застенчивый вид, и повернулась к Рыжей Вере,
натуральной брюнетке по имени Вероника, развешивающей ценники на парфюмерии.
- Вер, смотри, какой мальчик, - игривым шепотом произнесла Лиля.
Напарница повернулась и, поймав указанного в фокус, кивнула:
- Музыкант! Богема…
Этот парень и вправду был достоин внимания. Глаза у него были большие,
чистые, небесно-голубые, с девичьими ресницами. Его взгляд мог бы показаться
чуть придурковатым, если б не был столь серьезным и… просветленным. Такая
в них была безмятежность, такое спокойствие…
Светлые локоны были немного взъерошены и, в совокупности с черным футляром
для саксофона или трубы, придавали парню действительно богемный вид.
Этот странный юноша недоуменно оглядывался, будто не понимая, куда
это его занесло ветром вдохновения.
Лиля вышла из-за прилавка парфюмерного отдела и подошла к обувному,
от которого обзор молодого человека казался ей удобнее.
Тот еще немного поозирался, а потом начал расчехливать свой инструмент.
Инструментом оказалась несильно изогнутая труба с широким раструбом, что-то
среднее между пионерским горном и саксофоном.
Парень любовно отряхнул трубу от несуществующей пыли, поднес к губам
мундштук, закрыл глаза и вывел несколько нот.
Народ смолк и оглянулся на него. Труба играла что-то нервное, тяжелое
и, главное, очень громкое.
Продавщицы близрасположенных отделов вообще остолбенели, народ начал
перехихикиваться и крутить пальцами у висков, а через толпу уже проталкивался
Дядя Армен, администратор универмага.
Лиля знала, что последует за явлением Дяди Армена народу, и благоразумно
отодвинулась за цветничок. Не то, чтобы кавказец станет орать, нет, он
начнет с самого тихого рокота, постепенно повышая децибелы, пока у того,
кто вызвал неудовольствие администратора, не заложит уши. Потом Дядя просто
положит руку на плечо оглушенного нарушителя и тихо выведет его за дверь.
Народ толпился. Армен уже повел звуковую атаку, надвигаясь на богему,
не в добрый час словившего вдохновение.
Юноша продолжал трубить. Звуки его инструмента соперничали с возрастающим
рокотом Дяди Армена.
Продавщица обувного, пухленькая Серна, вдруг вскочила со стула, словно
под ней появилась кнопка, и, уставившись на белобрысого музыканта, пошла
к нему шагом сомнамбулы.
Потом, вечером, директор универмага рассказывал жене, что внезапно
донесшиеся до него звуки чего-то духового, заставили его вскочить с кресла
и кинуться на звук как раз поперек разговора по телефону. Телефон упал
и отключился, и важный разговор прервался.
В двери магазина вдруг стали ломиться люди, заполняя всю свободную
площадь пола. Скопление концентрировалось вокруг музыканта и Дяди Армена.
Юноша распалялся и трубил, но и Армен не сдавался. Уровень шума все
повышался, но люди не замечали этого и придвигались все ближе, ближе…
Тут Армен, набрав побольше воздуха и без всякого акцента, ужасно громко,
но спокойным тоном, произнес:
- А ХРЕН С НИМ! РАБОТАЕМ, ДЕВОЧКИ! – обратился он к продавщицам, -
ПОКУПАЕМ, ГРАЖДАНЕ! - Это, уже повернувшись к толпе.
Продавщицы нехотя качнулись к рабочим местам, но остались, а народ
все продолжал сгущаться вокруг музыканта, прибывая и прибывая, пока какая-то
глуховатая, наверное, старушка не подошла к юноше, внимательно осмотрела
его, и, не найдя другого места, отодрала одну руку от трубы и вложила в
нее три рубля.
Народ шевельнулся, а музыкант, взглянув дикими глазами на свою руку
с двумя монетками, как будто в первый раз видел деньги, челюсть у него
отпала, и музыка, соответственно, прекратилась.
Щеки парня побледнели, губы затряслись, а старушка, слеповатая, наверное,
к тому же, этому внимания не придала.
- На здоровье, сынок, - прошамкала она и удалилась.
Музыканта это доконало. Труба выпала у него из рук, он попытался поднять
ее, выронил деньги и упал на колени.
Кто-то покосился на богему и ушел, кто-то остался, но уже без прежнего
сонамбуналического интереса, но в целом толпа рассосалась.
Лиля вышла из-за цветника и подошла к сидящему на полу юноше. Он сидел
в совершенной прострации.
- Эй, - окликнула его продавщица, - ты кто?
Музыкант поднял на нее свои странные глаза:
- Гавриил я, - уныло протянул он, подгреб свою трубу и устало поднялся
с пола.
В другую руку он взял черный чехол, оставил на полу три рубля и, опустив
голову, направился к выходу.
- Эй, - догнала его Лиля, - Ты что?
Музыкант расстроено дернул плечами, но не ответил.
Когда вечером Лиля засыпала, она вспомнила странного парня. И, проворачивая
в голове события дня, не заметила, как заснула.
И ей приснился сон, в котором не было ничего, кроме голосов.
- Она подала мне милостыню.
- И ты?
- И я не смог.
- Потом будет поздно, Гавриил.
- Поздно уже сейчас. Они уже сейчас ничего не поняли.
- Ладно, я заброшу еще пару пророков. Но ты – слышишь? – в следующий
раз – обязательно. А то Полынь давно уже отравила воды, Четыре Всадника
так и бегают вдоль земли, и только Гавриил... неудачник!
- Не обещаю. Ничего не обещаю.
- Попробуй только не сделать! Я тебе устрою седьмое небо в карман.
Сроки уже давно, давно, ты понял? вышли! Сколько можно-то, в конце концов?!
Дума!
- Здесь.
- Что скажешь?
- Ну… надо ближе к народу. Труба – это неактуально. Предлагаю запустить
Последнюю песню в массовую культуру. Собрать поп… э-э-э, нет, только не
поп, ну, рок-группу…
- Ну попробуй. Ты понял, Гавриил?
Через три года, катя перед собой коляску с новорожденной дочкой, Лиля
мельком увидела его. Не сразу вспомнила, откуда же она его знает. Теперь
он был в коже. Русые кудри были подвязаны банданой, а вместо трубы на плече
напевал магнитофон.
И бок о бок с ним шел гибкий человек в черном безукоризненном костюме
и с разного цвета глазами на бледном лице.